evigilatio

Валяться на раскалённом песке в полдень, когда был пик жары и будто бы сам воздух плавился - не лучшая идея, которая могла бы закрасться в голову кому-либо из людей. Однако именно это сейчас и происходило с белокурой девушкой, и не то чтобы у неё был хоть какой-то выбор; будь её воля она бы как минимум попыталась скрыться в тени или доползти до воды. Но она не могла. Конечности наотрез отказывались, двигаться, тело будто онемело, а ударяющиеся о берег волны слышались словно сквозь плотный слой ваты, лёгкие обжигало раскаленным воздухом, в горле пересохло – она сама будто высыхала, уподобившись беспомощной рыбёшке, которую буря безжалостно выбросила на золотой берег, оставив умирать под палящим солнцем – хотелось воды. Чистой, прозрачной воды, а не валяться полуживой-полумёртвой на чёртовом незнакомом берегу, чёртового незнакомого мира. На самом деле, сейчас она даже не понимала из-за чего раздражена – если не брать в расчет, отвратительное самочувствие, причина отнюдь не только в этом – память не хотела давать никаких подсказок о месте, в котором она находится, а это злило ещё сильнее. Раздражение сбилось плотным комом и легло неприятной тяжестью на и без того страдающие лёгкие, отдаваясь болью по всей грудной клетке и будто проникая в кости и покалыванием ощущаясь под кожей. Быть в сознании и не быть способной что-то сделать или вспомнить - было отвратительно настолько, что хотелось от бессилия плакать и убивать одновременно, но, опять таки, ни одна мышца так и не сократилась. Сознание полнилось бессмысленными и бессвязными эмоциям, которые было слишком сложно истолковать, да и пытаться сил не было. Но было кое-что, что ощущалось очень чётко. Чувство потери. Что именно было утеряно - решительно непонятно, но ясно одно - это что-то невероятно важное, раз оно смогло дать знать о себе сквозь всю неразбериху в голове и ужасные ощущения в теле. Однако и об этом думать было уже невмоготу, и без того слабая способность на чём-то сосредотачиваться окончательно покинула и сознание начало медленно меркнуть. Засыпать не хотелось от слова "совсем", не пойми откуда она знала что её ждёт. Кошмар. Кошмар длинный и тягучий. Снова. Как до того когда к ней начало возвращаться сознание. Удивительно ясная мысль, как для человека неспособного ни пошевелиться, ни здраво формировать слова даже в собственном разуме. И эта мысль была последней, прежде чем вновь погрузиться в небытие.

...

Следующее "пробуждение" было куда более… неплохим? Хотя это было бы сложно назвать "добрым утром", как минимум потому, что был день. Снова. И всё такой же отвратительный, как и в прошлый раз. Но был прогресс: девушка смогла кое-как разлепить глаза. Конечно, их нещадно щипало и, кажется, туда попала песчинка, так что было больно. Разум тоже стал чуть яснее, мыслить получалось, хотя и не очень хорошо. Тело всё ещё никак не реагировало на полубессознательные попытки хозяйки двинуться, вызванные как минимум желанием почувствовать собственные конечности и, желательно, убрать песчинку из глаза. Желаниям исполниться было не дано. По крайней мере пока. Звук прибоя слышался яснее, хотя всё ещё было ощущение, будто уши заложило, но девушка теперь хоть немного, но представляла как далеко вода. Она была очень близко, но нестерпимо далеко, учитывая невозможность хотя бы шелохнуться. Память всё ещё молчала, будто назло, и даже кошмары не вспоминались, хотя так или иначе оставили после себя пренеприятнейший осадок, который налип на сердце вязким страхом, который она не смогла прочувствовать в прошлое мгновение прояснения, но, кажется, припоминала, что он тогда тоже затерялся в веренице эмоций. Девушка ещё раз попробовала двинуться, на этот раз более осознанно и с четкой целью - попытаться убрать песок из глаза, ибо сейчас даже слёзы выдавить из себя не получалось, казалось их тоже высушило палящее солнце. Получилось только чуть дёрнуть пальцами и то только через полминуты попыток, но это уже был прогресс. Кончики пальцев закололо, но обращать на это внимание не получалось - были проблемы и поважнее, и чтобы решить их, нужно было двигаться. Промучавшись где-то с полчаса удалось наконец приподнять тяжёлую руку и поднести её к лицу, чтобы наконец протереть глаза и избавиться от неприятного ощущения. А ещё чтобы в конце концов сделать хуже. Ибо больной и ослабевший разум в сочетании с почти ничего не ощущающим телом не смог рассудить, что на руках может оказаться ещё больше песка и что всё это тоже может оказаться в глазах. На это фиаско девушка лишь издала болезненный хрип, при этом ей показалось что только из-за этого её горло раздирало от сухости. Она содрогнулась всем телом и кожу закололо. Ну, по крайней мере это хоть какое-то движение, уже лучше, чем ничего. Наверное. Но разум вновь начал меркнуть и девушку охватила лёгкая паника. Она не хотела засыпать вновь и с каждой секундой это нежелание было всё сильнее и осязаемее. Насколько бы не был из раза в раз неприветлив окружающий мир - мир из кошмара был в сто раз неприветливее. Хотелось остаться, заставить наконец свое тело работать как следует, избавиться от боли и вспомнить хоть что-то. Последнее особенно не давало покоя, ибо там было что-то без чего она не может быть собой, без чего чувствует какую-то неполноценность. Но сознание стремительно утекало во тьму и сопротивляться не выходило, да и было абсолютно бесполезно.

...

При третьем пробуждении кое-как распахнутые золотые глаза увидели такой же пейзаж, как и в прошлый раз. Она всё ещё чувствовала всепоглощающую слабость в теле, беспомощность и глаза ещё болели, но разум стал наконец вырисовывать картинки из памяти. И она не была уверена что сильно обрадовалась этому. Она хотела вспомнить, и воспоминания принесли лишь боль. Но, как говорится, если спрашиваешь, не обижайся если тебе скажут правду. Вот её собственная память рассказала ей правду и обижаться было глупо. Хотелось скорчиться и взвыть - она потеряла брата - брата, с которым не была готова расстаться ни в одном из миров. Но горло, в котором давно не было и капли воды, не позволило издать и звука, а почти безвольное тело лишь содрогнулось в слабой судороге. Разум будто начал рассыпаться на осколки хрупкого хрусталя, утопая в вязком болоте страха и во всех внезапно обретших смысл и всплывших кошмарах. Шестеро крыл оставили после себя лишь рубцы на душе с ещё не до конца свернувшейся кровью - летать она вряд-ли сможет, учитывая их отсутствие. Потерянная сила образовала лишь небольшую пустоту. А вот потеря брата была раной. Обильно кровоточащей, большой, болезненной рваной раной. Люмин – так её зовут. и, боги, чуть раньше она даже этого вспомнить не могла – ещё раз вздрогнула и застыла. Через силу напрягла руки и ноги и кое-как перевернулась на спину. Столь простое действие потратило непозволительно много энергии, так что девушка вновь бессильно обмякла и физически и морально готовилась снова начать двигаться, на этот раз желая выполнить более сложный трюк - сесть. Солнце всё ещё почти в зените, своим светом будто пыталось выжечь слизистую глаз без остатка, заставляя морщиться и жмурить и без того болящие глаза. Люмин казалось будто под этим солнцем её кожа начнёт либо трескаться, как земля в пустошах, либо покроется уродливыми волдырями. Девушка укусила обветренную, потрескавшуюся губу и от этого зверского акта насилия над собственными устами по её подбородку покатилась маленькая капелька алой жидкости. Боль не трезвила, в голове нарастал гул, всё ещё нужна была вода и, кажется, еда, ибо живот недобро заболел. Приходили всё новые ощущения: лежать на песке было всё неприятнее, вода всё сильнее манила звуком ластящихся о побережье волн и пахла солью – она резко осознала, что находиться именно на морском берегу, до этого не понимая, что за водоём её так бесстыдно дразнит своей близостью – чуть раньше она краем глаза заметила что рядом находится лес и в нем наверняка можно было бы скрыться от жары. Ну почему она должна была оказаться именно на пляже? От накатывающих ощущений сбилось дыхание и участилось сердцебиение, нужно было бы успокоиться, но бороться с накатывающей паникой возможности не было, беспомощьность душила. Гул в голове нарастал быстрее. Жутко хотелось увидеть брата, но его рядом не было - факт слишком очевидный, хотя и плохо обрабатываемый больной головой. Будь он здесь она бы не валялась сейчас на расскалённом песке, не страдала бы так сильно, он бы её не оставил, как минимум перенеся в лес неподалёку и наверняка оставался бы рядом, пытаясь не упустить момент пробуждения сестры. Но, пожалуй, она имела право надеяться на обратное, так? И она надеялась, просто неспособная понять, принять и осознать отсутствие самого близкого человека который у неё был и вообще может быть. В конце концов, он мог отправиться искать что-то съестное, и не озаботился переносом сестры в тень потому что сам был истощён, ну или просто не ожидал что она очнётся пока его нет рядом. И вообще, может быть ещё куча обстоятельств, смысл нагнетать? Да вот только собственное сердце протестовало, не давая успокоиться, набатом звучало в гудящей черепной коробке. Спустя ещё какое-то время удалось снова приоткрыть глаза. Пришло время совершить ещё одну попытку сделать хоть что-то, невзирая на крайне мерзкое состояние. Бездействие сейчас - ужасный враг, подсказывал разум. К счастью путешествия по множеству миров научили мало мальски ориентироваться почти в любой ситуации и почти в любом состоянии. Хотя и конкретно этот случай был… уникальным. Их всегда было двое, они никогда не теряли связь. Чуть приподнявшись и поведя головой в сторону леса, чтобы осмотреть окружающее пространство, Люмин застыла. Стало как-то неестественно холодно, а ведь недавно она была готова на многое, что бы хоть немного укрыться от жары. Она сожалеет, верните жару, холод вызванный страхом хуже, он пробрал до костей и будто пытался сломать их, сломать саму её сущность. Но в последнее время ей очень не везёт на исполнение желаний, так что она продолжала в оцепенении смотреть на собственного брата. Пред ней предстал Эфир. И, о боги, она молилась, чтобы это оказалось наваждением, галлюцинацией, вызванной перегревом или солнечным ударом, да чем угодно, хоть чудовищем, принимающим облик дорогого сердцу человека, но не её братом. Видеть его чуть ли не разваливающимся на куски было страшно, страшнее жары, страшнее боли, страшнее одиночества. Одежда выглядела закорузлой от крови, эта же кровь пятнами покрывала почти всё пространство кожи её брата, она то ли уже полностью свернулась, то ли продолжала слабо просачиваться из глубоких рваных ран. Ей показалось, или у него на боку правда висит почти оторванный кусочек кожи? Она надеялась, что показалось (желательно, чтобы всё это ей "показалось"). На неё смотрела пара золотистых глаз почти полностью идентичная её собственной, смотрела удивительно спокойно, как для кого-то в столь ужасном состоянии. Смотрела холодно и безразлично, но на дне можно было разглядеть искорку злобы и слабой обиды направленную не пойми куда. Люмин смотрела и даже не моргала несмотря на боль в глазах, но ещё мгновение она таки моргнула – хотя скорее на миг зажмурилась – не выдержав то ли зрелища, то ли того, что глаза щипало. В лес уже не хотелось совсем, приятная тень его деревьев превратилась в клубящуюся тьму. Открыв глаза вновь, она ничего не увидела. Оно пропало. Это было видение. Она почувствовала какое-то облегчение и всё остальное на краткий миг отступило. Но вновь накатило, не дав возможности насладиться облегчением. Стоило подняться наконец, а потому Люмин села, уже легче физически, кажется, до сих пор пребывая в состоянии аффекта, после увиденного и пережитого в это краткое мгновение. Она посидела ещё пару минут, слегка восстанавливаясь и приходя потихоньку в себя. Девушка восстанавливала силы довольно быстро, хотя процесс и замедлялся голодом, жаждой и болью всё ещё охватывающей тело и ещё сильнее разум. Собственные мысли будто хотели раздавить, размазать в лепёшку, соскрести, скомкать и снова размазать. И рядом не было никого, с кем она могла бы поделиться переживаниями и разделить боль, потому что рядом не было брата, потому что никому другому она бы это не доверила. Она начала потихоньку подниматься, медленно и аккуратно, слегка заваливаясь то в одну сторону, то в другую. Песчинки мерзко липли и оставались как на оголенной коже, так и забиваясь под одежду и в сапоги. В первую очередь она двинется к морю, на лес даже смотреть не хотелось. Наконец удалось встать, хотя и не совсем ровно. Колени дрожали, руки тоже, ноги в целом казались будто ватными, спина сгорбилась и то, что в глазах плыло никак не помогало. Покачнувшись, она предельно осторожно направилась к воде. Люмин по колено зашла в море и так там и осела. То, что одежда и обувь промокнут её совершенно не волновало. Она сложила ладони и зачерпнула воды и вылила себе на макушку, чтобы хоть немного остудить голову. Вода казалась спасительно прохладной. Кожу защипало, оказалось на самой Люмин есть ссадины и небольшие царапины, откуда - не ясно, раньше она их просто не замечала. Но подобная мелочь не сильно омрачала и без того мрачный пейзаж в пшеничной голове девушки, лишь немного сглаживаемый кратким облегчением, принесенным морем. Долго сидеть здесь было нельзя, нужно найти еды и пресной воды, но море казалось знакомым, по крайней мере она знала, чего от него ожидать, пока не зайти на большую глубину, а вот двигаться в лес было страшно, там можно найти что угодно. Например наткнуться на какую-то невероятно опасную тварь, которую она не то что не победит, в таком состоянии даже ноги унести не выйдет, даже летать она была более неспособна, поняла она это почти сразу. А ещё душу тонкими, но колючими лианами оплетал страх увидеть ту же иллюзию, а к нему ещё и страх, что в этот раз это окажется реальностью. Минуты тянулись резиной, время текло крайне неохотно. Люмин не знала сколько так просидела, скованная уже скорее липким страхом и тревогой, нежели физической болью, хотя она тоже осталась пусть и не такая сильная. Не зная сколько времени прошло на самом деле и заметив лишь то, что солнце давно не в зените, она, наконец, поднялась. Одежда, неприятно липла к коже и в сапогах, естественно, оказалась куча воды. Люмин медленно развернулась и её будто окунули в ледяное озеро, словно она не сидела только что в чуть прохладном море. На мгновение она снова увидела брата, в этот раз лишь краем глаза и лишь размытый образ, ибо видение рассеялось быстрее и полной картины видно не было, но это не помешало сознанию дорисовать её, представив изуродованного брата. Люмин зажмурилась и попыталась прогнать наваждение, но образ преследовал даже за плотно сомкнутыми веками. Она сглотнула внезапно образовавшийся тяжёлый ком в горле, дала себе время отдышаться и приоткрыла глаза. Ничего не было, никаких галлюцинаций, но она всё равно рефлекторно вздрогнула. Кажется в ближайшее время она будет шугаться каждой тени и шороха. Пришло время идти, ноги держали всё лучше и несмотря на ослабевший и беспокойный разум надо было двигаться. Шаги получались неуверенными. По многим причинам. В лес не хотелось, он был почти неестественно тёмным, пугал, заставлял всё внутри замирать и сжиматься, внутренности будто переворачивало. Но двигаться нужно было, иначе не будет еды, не будет воды, и единственным напоминанием о брате останется лишь собственное отражение и ужасная иллюзия, которая обязательно её бы навещала. Всего этого не хотелось, это пугало сильнее любого леса, любых его теней и любых обстоятельств. С Эфиром было бы проще, с ним вдвоём они могли хоть горы свернуть, хоть океан осушить, но близнеца рядом не было и не будет, если она хотя бы не попытается найти его, сделать шаг на встречу и пережить всё это, эту разлуку. К свету и к небу. К звёздам и к безднам. Домой.