Спи и забывай

Вдох. Выдох. Ноздри шумно втягивают воздух, наполненный дымом, кровью и страхом. Легкие ещё горят после недавней битвы и изнурительной погони, колени подкашиваются, а пальцы ощутимо подрагивают, пытаюсь удержать вверенную мне ношу — маленькую коробочку, в которой прямо сейчас находится чья-то жизнь. Чьё-то спасение и одновременно проклятие. Устало опускаю веки, залитые кровью — титанья понемногу испаряется, а моя собственная остается. Глубоко внутри лелею наивную, почти детскую надежду: если сейчас закрою глаза и подумаю о чём-то постороннем, то все эти молчаливо умоляющие глаза, окружающие меня, исчезнут, а сам я наконец-то кану в небытие. Однако вернувшись к реальности, я понимаю, что все они по-прежнему тут, на этой чертовой крыше. Эрен, заливающийся слезами, не стесняясь выбитых зубов, бьющаяся в истерике Микаса, которую плачущая Ханджи с трудом удерживает на месте, Конни и Жан, чьи застывшие напряженные позы буквально кричат о сковавшем их ужасе. Бездыханная Саша, до сих пор не пришедшая в себя и безвольно повисшая на плечах Конни. Рыжий Флок, лихорадочно переводящий бешеный взгляд от одного лица к другому — он только что побывал в аду и, кажется, сам не понимает, как умудрился выжить. Обугленное крошечное тело, лежащее на гребне крыши — всё, что осталось от бедного доблестного Армина, который пожертвовал собой в битве с Колоссом. Все они по-прежнему здесь. Как и я. Как и ты. С трудом разбираю, о чём говорят люди вокруг: мне нужно решить, кому сделать инъекцию. Решить что, мать вашу? Разве выбор не очевиден? На весах — мечтающий о море сопливый мальчишка, пусть и с блестящими задатками, и ты, тринадцатый Командор Разведкорпуса, прекрасный стратег, способный повести за собой толпы солдат, произнося пламенные речи, и просто… мой возлюбленный. Разве заранее не ясно, кого именно я выберу? Виски будто стискивает стальным обручем, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не начать крушить и ломать всё вокруг. Вместо этого делаю глубокий вдох и отдаю приказ — всем покинуть крышу. У меня пока есть немного времени, пока вы оба — ты и Армин — еще дышите. Краем уха улавливаю свист тросов УПМ — сопляки, сглатывая слёзы и заранее горюя о потерянном друге, перемещаются на расположенную в отдалении крышу, и мы остаемся втроём — я, ты и маленький Армин, похожий на тлеющий уголёк. Присаживаюсь рядом с тобой со шприцем наперевес. Сейчас в моих руках, в этом хрупком стеклянном сосуде, находится твоя жизнь. От одного взгляда на почти бездыханное тело сердце сжимается в немой тоске и бессильной злобе на мерзкую обезьяну, которая сделала это с тобой. Вот бледное лицо с помертвевшими губами, всё в ссадинах, крови и пыли. Тени, залегшие под закрытыми веками, всё еще нахмуренные брови. Когда-то светлые пряди волос, ныне растрёпанные, спутанные и испачканные грязью и кровью. Грудная клетка едва заметно поднимается и опускается, показывая, что ты всё еще дышишь, с губ срывается хриплое дыхание. Единственная целая рука бессильно лежит на черепице, исцарапанные пальцы подрагивают. На боку с каждой минутой всё сильнее расползается темное пятно, и вместе с кровью твоё тело покидает жизнь. И здесь, сейчас, сидя рядом с тобой на крыше безымянного домика в разрушенной Шиганшине, я думаю о прошлом. Однажды ты рассказал мне легенду — в ней говорилось о царстве мёртвых, куда попадают люди после окончания жизненного пути. Забавно, что человечество, боясь неизвестности, начинает придумывать сказки, чтобы не так страшно было умирать. — Попадая в царство мёртвых, — сказал ты, когда однажды мы лежали в обнимку на залитой солнцем крыше штаба, — люди неизменно должны оставить память о своей жизни на земле. Они пересекают реку под названием Лета, веками перекатывающую свои тёмные волны в подземном мире, и забывают о том, кто они, кем были и что делали. Представь себе: полное забвение! — Ты устремил свои невероятные глаза к синему небу над головой и широким жестом взмахнул тогда ещё целой правой рукой, как бы осознавая масштабы сказанного. Тогда я, фыркнув, лишь отмахнулся — обстановка не располагала к разговорам о смерти. Но теперь не могу перестать думать об этом. Забвение… Ты не раз говорил мне в моменты откровенности, какой колоссальный груз вины лежит на тебе. Бесчисленные смерти, которые ты записал на свой счёт. Жестокие приказы, которые ты бы вынужден отдавать во имя великой цели. Отец, нашедший преждевременную смерть из-за нескольких неосторожных слов сына. Всё это годами грызло тебя изнутри, проедая глубокие борозды в твоем разуме и твоей душе, оставляя незаживающие раны. Ты так и не смог простить себя за это. И вот я представляю, как ты спускаешься под землю и ступаешь на берег Леты. Одиноко покачиваясь на волнах, тебя уже ждёт пустая ладья, которая переправит тебя на ту сторону — забравшись в неё, ты достигнешь точки невозврата. Ты в последний раз оглянешься и занесёшь ногу для решающего шага. На мгновение жизнь пронесется перед глазами, и ты вспомнишь всё, прежде чем упасть в бесконечный сон. Всё, от момента рождения и до самого конца. Вспомнишь — и все-таки сделаешь этот шаг. Ладья, тихо качнувшись, сама отчалит и направится на противоположный берег. Ей никто не управляет — она сама плывёт по этим водам несбывшихся грёз и непролитых слёз. Позади останутся многочисленные потери, и собственноручно выложенная тобой гора хладных тел. Груз вины за принесённые жертвы и погибших друзей больше не будет тебя тяготить, их мёртвые глаза больше не взглянут на тебя с укором. Воспоминания об отце не всколыхнут тревогу, и червячок совести не прогрызет болезненную дорожку в твоём сердце. На том берегу останется ещё кое-что — твоя мечта, Эрвин. Ты никогда не узнаешь, что в том подвале, но еще немного — и ты забудешь и об этом. Бесконечное забвение и бесконечный покой. Сон без сновидений. Звучит неплохо, не так ли? Но значит ли это, что, заснув, ты забудешь и меня? Несомненно. Вслед за воспоминаниями о горестях, боли и поражениях в небытие канет и наша с тобой история. Я помню, как ты обернулся тогда, в подземном городе, и твоя улыбка что-то всколыхнула внутри. Помню, как ты опустился на колени передо мной — прямо в грязь Подземного города. Помню, как решил последовать за тобой, стоя на пепелище своей разрушенной жизни, над телами своих мёртвых друзей. Долгие месяцы привыкания друг к другу. Наши первые неловкие взгляды, искрящее напряжение, которое чувствовали даже окружающие. Помню твою ладонь, тайком сжимающую мою руку. Наш первый неловкий поцелуй — тогда я понял, что ты окончательно приручил меня. Наши ночи — после стольких лет вместе нам уже не нужны слова, достаточно обмена взглядами и нескольких касаний, то осторожных, то смелых. Наши самоволки, когда мы, как шкодливые мальчишки, крались из штаба летними ночами, седлали коней и уезжали в поле. Там, на траве, расстелив твой тёплый плащ, мы лежали, обнявшись. Разговаривали, молчали, любили друг друга, а ближе к рассвету, когда над горизонтом едва-едва начинало розоветь небо, окончательно озябнув и промокнув от ночной росы, собиралась обратно в штаб — нужно было успеть до подъема, чтобы никто не заметил нашей отлучки. Я помню это, как будто всё случилось вчера. Помню. А ты забудешь. Аккуратно откладываю в сторону шприц и беру твое истощенное лицо в свои ладони. Всматриваюсь в родные черты в последний раз. Ты заслужил покой, пусть даже такой ценой. Нам всем пора тебя отпустить. Спи и забывай, Эрвин. А я останусь и буду помнить. За нас двоих.