Пока с нами ночь

Красный закат окрашивает небо алым заревом, словно под ним все еще разгорается пожарище, пока багряное солнце неумолимо утопает за горизонтом, прощаясь с заканчивающимся днем и уступая правление ночи. Скоро станет темно — значит, придет он. Иван одновременно ждет встреч, но при этом ему все равно: он не может определить, что за некое чувство внутри заставляет его оставаться в этом доме снова и снова, ночь за ночью. Россия ждет его, сидя в кресле; огромное окно во всю стену открывает перед ним простор чернеющего неба, звезда за звездой, оно загорается мелкими точками, дрожащими в окружившей их темноте. Рядом на круглом столе стоит высокая бутылка; Иван откручивает крышку и наливает водку в стакан, журчание жидкости — единственный звук в глухой тишине вокруг; цикады смолкают; Иван позволяет себе усмешку – значит, он уже здесь. Дверь не скрипит, как обычно, но гость уже внутри дома — он практически бесшумен, однако всегда даст Ивану подсказку о своем присутствии. Вот ненароком отзывается где-то в отдаленном коридоре тихим скрипом половица; Брагинский отпивает из своего стакана, горькая жидкость жжет пищевод; русский чуть двигает рукой, смотря на то, как водка плещется о грани стакана, и ждет, сам не зная чего — все повторяется ночь за ночью. — Ты здесь, я знаю,— говорит он в темноту перед собой. И снова все стихает; его прячут тени, в их мраке он чувствует себя уверенно; Брагинский разглядывает небольшой светильник рядом с собой — нет, еще не время. — Зачем, Альфред? Что ты хочешь этим изменить?— совершенно спокойно спрашивает Иван, чувствуя в дверном проходе позади себя бывшего врага.— Прошлого не вернешь… оно не воскреснет из тлена. Ваза слетает с каминной полки и с треском ударяется об пол, разлетается разрозненными осколками по паркету. Россия позволяет себе широкую улыбку и тихо смеется — жаль такую древность, но эта беспомощная ярость стоит всего. За окном неподвижно возвышаются безлистные изваяния деревьев, выделяясь на темно-синем небе ломанными линиями, лишь изредка подрагивая кончиками ветвей и стучась в окно, словно тоже просясь внутрь. Но нет, они будут только вдвоем, им не нужен никто. — Не злись, хотя, мне нравится в тебе это чувство. Помнишь тот самый день, после которого ты стал приходить ко мне? Тогда я упивался тобой сполна… Ты был прянее лучшей водки и пьянил сильнее… ...Он помнил руины, серые скелеты зданий из разрушенного бетона и искореженных прутов арматуры, и Альфреда, падающего на этот цементный прах. Очки разбиты, лоб залит кровью — она стекала на глаза, слипала светлые ресницы; Джонс сквозь алую мутную пелену всматривался во врага, из последних сил стараясь подняться на локтях и уползти подальше. Иван глядел на него, жалкого и поверженного, поднял руку с зажатой в ней трубой и замахнулся, но бить не собирался – закрывающийся от удара Америка вызывал больше удовлетворения, чем звук ломающихся костей. Что это? Слезы? Голубые глаза с отчаянием смотрели на разруху вокруг, в черных и расширенных от страха зрачках отражался весь его перевернутый мир… Иван разжал пальцы; тяжелая труба упала с глухим звоном вниз. Он опустился на колени рядом с американцем, взял его лицо в свои ладони, большими пальцами размазывая по грязным щекам мокрые дорожки. От этого уничижительного жеста взгляд Альфреда отверделдел, он сузил глаза — снова тот яростный взор, коим он встретил неприятеля на своей земле, ослабевшие руки легли на запястья русского в попытке оттолкнуть, но все напрасно. Он пытался противиться, непокорный дух еще метался в его душе, тщетная решительность блестела в глазах, затмевая блеск бессильных слез. Иван погасил его. Растерянность; Америка хлопал ресницами, когда китель под курткой разошелся в стороны двумя тряпками у него на груди, обнажая тело; он хотел закричать, но Брагинский навалился сверху, крепко зажимая рот. Они оба были неподвижны: один от страха, другой — от упоения им. Россия медленно покачал головой, не разрывая зрительного контакта, ощущая на запястьях царапающие его до крови ногти. А потом убрал от его лица руку, давая Джонсу ложную надежду… и отобрал ее, опускаясь к ремню. Тогда Америка закричал: громко, пронзительно, срывая связки, отбиваясь, но его вопли разносились по разбитому городу, по грязным закоулкам, рикошетили от стен, так и не достигая ничьих ушей. Иван нависал над ним, загораживая тусклый свет прячущегося за тучами солнца, смотрел фиолетовыми глазами с поволокой от накатившего на него удовольствия, и Альфред понял, что после такого в нем уже ничего не осталось, кроме слепой ненависти и желания отомстить. Он вытерпит и вернется с новыми силами, он клялся этим отвернувшимся от него небесам обескровленными губами, пока безжалостные толчки рвали тело на части, уничтожая последние остатки гордости. Нет, этого не будет, Ивану нужно было погасить тлеющий уголек воли в этом сломленном теле, чтобы он никогда не разошелся в пожар, который он сегодня потушил. Труба близко — Брагинский потянулся к ней; выражение лица Альфреда не поменялось, он лишь закрыл глаза, когда понял, что пути вперед уже не будет… — …И ты все же здесь, возвращаешься, ночь за ночью, мучая себя,— Брагинский осушает стакан и ставит его со стуком на стол, поднимается из кресла, чтобы встретить ночного гостя.— Зря, ты все равно бессилен передо мной. Россия разворачивается в сторону выхода, где в дверном проеме совершенно неподвижно замерла призрачная фигура; почти полностью прозрачный, зависший над полом силуэт смотрит на него пустой чернотой глазниц, и Иван готов признаться себе, что скучает в некой мере по обжигающему взгляду голубых глаз. Он усмехается, пряча улыбку в складках шарфа, и идет к выходу, навстречу изуродованному призраку прошлого, проходит сквозь него, нещадно рвя ровные контуры и превращая их в серебристую дымку. Россия покидает этот дом, идет по своим владениям, некогда гордо раскинувшимися под полосато-звездным флагом… но Америка сгинул в прах прошедших лет. Позади слышится крик — жуткий, протяжный, нечеловеческий — похожий он слышал несколько лет назад, в руинах бывшей столицы Джонса. Иван останавливается и вслушивается, пока вопль мертвеца не обрывается окончательно. — Не клянись тем, что не сможешь сделать, Альфред,— с толикой сожаления говорит Иван.— Никогда.