Допрос с пристрастием

Солдат швырнул Марину на рассохшийся, скрипучий стул и встал рядом, как молчаливый истукан. Он наставил на неё пистолет-пулемёт: стоит дёрнуться, и накормит пулями по самые уши. Марина поняла, что ей на него наплевать: солдат — никто, мелкая сошка. Ему приказали держать пленную на мушке, и он держит, иначе его самого «накормят» и скинут в яму. Марина отвернулась от него, уставилась в ободранную серую стену. Она слышала, как где-то разбиваются о бетон капли воды, как шуршит в подполье крыса, и как её собственное сердце колотится, вызывая тупую боль за грудиной. Покалывание в кончиках пальцев постепенно превращалось в нервную дрожь. Ещё немного, и она увидит «кукловода» — того самого, кого ей приказано было убить. Она узнает, кто он такой, а потом умрёт: никто не выпустит её отсюда живой. Дверь открылась с отвратительным скрипом, и из коридора к ней в камеру шагнул человек. Он замер против света — Марина видела лишь высокий тёмный силуэт, но уже сейчас замечала мужественную фигуру и великолепную выправку. — Хайль Гитлер! — по уставу гавкнул солдат и вытянулся перед командиром, аж захрустела спина. — Хай, — буркнул ему командир и кивнул головой, чтобы солдат убирался к чертям. Тот хлопнул каблуками и выскользнул. Кажется, он чертовски доволен тем, что можно просто так улизнуть. Щёлкнул замок: дверь запирали снаружи. Всё, Марине несдобровать, она осталась наедине с палачом. Он прошёл от двери, нарочито шумно топоча, и остановился напротив Марины. Палач улыбался, а Марина сходила на сопли. В агитках офицеров СС изображали либо пузатыми свиньями, либо скрюченными уродцами, затянутыми в мундиры по самый нос. Конечно же, всё это чушь и насмешка над врагом. Но всё равно, Марина не ожидала, что «кукловод» будет таким. На нём — никакого мундира, только брюки, расцвеченные пятнами камуфляжа, и белая рубашка с рукавами, закатанными выше локтей. Рубашка немца была расстёгнута, частично обнажая грудь и пресс. Волосы на его теле такие же белые, как и на голове, выделялись на фоне загорелой кожи. На груди Марина видела грубый шов и часть татуировки: крыло орла, сидящего на свастике. Марина выпрямилась на стуле и гордо вскинула голову. Враг не должен уловить страх её позе. Он глядел на неё в упор, сверху вниз, криво ухмылялся и тихонько бил в пол носком сапога. Марина собрала в кулак всю свою волю, чтобы не отвести взгляд. Она смотрела ему прямо в глаза — больше, пронзительно-синие — и её колотило. Он будет пытать. Палач снисходительно хмыкнул, вынув из ножен блестящий тонкий кинжал. Марине чудились на нём следы чьей-то крови. — Я тебе ничего не скажу, гнида! — запальчиво крикнула она и стиснула зубы. Её голос не должен дрожать. Марине стоило огромных усилий не трястись под долгим, пробирающим взглядом врага. Взглядом, в котором сквозила вовсе не злоба. Немец подошёл к ней вплотную, и Марину бросило в жар. Она из последних сил сохранила холодное презрение на лице и не опустила глаза. Он взял её за щёки, коснувшись ладонью губ — вовсе не больно, это, скорее, отвратительно пошлая ласка. Миг понадобился Марине, чтобы сообразить, как она сможет сбежать. Переступив все принципы, Марина заставила себя улыбнуться врагу. Немец склонился к ней, поглаживая пальцами щёки. Их лица так близко. Дыхание Марины оборвалось, когда он тронул её губы лёгким поцелуем. Она схватила его за запястье обними руками. Немец отстранился на миг, а потом — поцеловал глубже, от губ поцелуями опустился на шею. Марина едва ли не взвизгнула: остриё кинжала коснулось сонной артерии. Собрался зарезать? Нет, не сейчас. Скрежеща зубами, немец повёл лезвие за тугой воротник её гимнастёрки и резким движением разрезал сукно. Спуская гимнастёрку всё ниже, он целовал её обнажённые плечи, ключицы. Немец приподнял в ладонях Маринину грудь и медленно облизал вдоль ложбинки. Марина готова была сама себя расстрелять за то, что чувствовала сейчас: за пульсацию внизу живота и отвратительно намокшую промежность. Жалкая предательница, шлюха, ничтожество. Да как комсомолка может чувствовать подобное к фашистской гниде? Как вообще комсомолка может чувствовать подобное? Соски затвердели, дыхание срывалось на беспорядочные, частые вздохи. Это выдавало её с головой. Марина прекрасно заметила, как немец смотрит на её грудь. Он поднял Марину со стула и швырнул к стене. Придавил так, что она не смогла шевельнуться. Его рука легла на её бедро — он потянул вверх её юбку. Марина чуть сдержала стон, ощутив у промежности стальной холодок. Немец чуть трогал её губы своими, от чего Марину трясло. Он шевельнул рукой — рукоять кинжала вошла во влагалище где-то наполовину. Холодок будоражил разгоряченную плоть, сводя Марину с ума. Она сладко вздохнула, медленно качая бёдрами, и, положив руки немцу на плечи, провела языком по его губам. Немец плавно, чуть круговыми движениями вводил рукоять глубже, и Марина в голос стонала, пошло помахивая бёдрами в такт. Он поймал её губы, вовлекая в глубокий и долгий поцелуй. Марина уже не скрывалась — бесстыдно целовала в ответ, прижимая ладони к его груди. Немец разорвал поцелуй и снова взглянул ей в глаза. — А ты та ещё штучка, — заметил он по-немецки и медленно вынул кинжал. — С каким удовольствием я изнасилую тебя на допросе! — Я буду кричать, — выдохнула Марина, сжимая бёдра, чтобы дольше удержать наслаждение. Немец вонзил кинжал в стену напротив её головы. — Тогда буду дольше насиловать, — рыкнул он и, окончательно порвав гимнастёрку, выкинул её в угол. — А ты безумный палач, — задыхаясь, выдавила Марина. Комбинация плотно обтягивала её полные груди, ареолы просвечивали сквозь тонкую ткань. Немец сдвинул её, оголив выпирающие соски. Он целовал их и оттягивал губами и пальцами. Марина кусала губы, чтобы не стонать, когда он обводил языком ареолы. Немец поднял голову, и их взгляды на миг встретились. Марину пробила нервная дрожь, а он не переставал улыбаться. Его губы казались теперь необыкновенно чувственными — Марина не помня себя припала к ним поцелуем и проникла языком к нему в рот. Немец теперь принимал поцелуй, настойчиво лаская Марине соски. Марина смяла в кулаках его рубашку и сдёрнула с плеч, обнажив грудь. Не разрывая поцелуя, она скользнула ладонями вниз, с удовольствием чувствуя напряжённые мышцы. Но вдруг отдернула руки: пальцы коснулись грубых, выпирающих швов. — Что-то не так? — хрипло спросил немец, стоило Марине перестать его целовать. Марина молча взглянула вниз, на шрамы, пересекавшие его грудь. — Тебе… больно? — проронила Марина, вновь прикоснувшись ко шву самыми подушечками пальцев. — Нет, — рыкнул немец, мотнув головой. — Теперь мне нравится, когда трогают! Он прижимал её ладони к груди, заставляя трогать себя. Марину это пугало, и одновременно разжигало желание, за которое её бы расстреляли на месте. С груди она опустилась к его животу, дотронулась до брючного ремня. Немец кивнул, медленно облизав губы. Марину душил стыд, пока она расстёгивала тугую непослушную пряжку. Даже плотная ткань галифе не могла скрыть возбуждение немца. Стягивая брюки с его подтянутых бёдер, Марина украдкой поглядывала на воткнутый в стену кинжал. Сняв с немца белье, Марина застыла, увидав налившийся член. Открытая набухшая головка уже блестела от смазки, ствол покрыла сетка вздувшихся вен. Немец подался к Марине, забросил её ногу к себе на бедро, прижал головку к её влажному входу. Он медленно двигался, вводя член во влагалище, Марина стонала, терзая его губы порывистыми поцелуями. Немец вошёл на всю длину и быстро набрал темп, придерживая Марину за ягодицы. Та двигалась ему навстречу, принималась, чтобы член глубже входил. С пошлым хлопаньем, от которого возбуждение накатывало жаркой волной. Немец целовал её груди, оттягивая губами соски. Марина выгнулась, цепляясь за его плечи. Он двигал бедрами быстрее и резче, яички бились о промежность Марины. Она ускорялась, чувствуя близость разрядки. Немец обхватил губами её левый сосок, толчками входя во влагалище. Марина закричала, сгорая от наслаждения. Оргазм накрывал, а немец продолжал мощно входить. Марина чувствовала, как его член начинает пульсировать. Ещё пару толчков, и он резко вышел, со стонами кончая ей на бедро. Сердце выпрыгивало из груди, промежность горела. Марина с трудом восстановила дыхание. Немец шумно дышал, вытирая сперму платком. Голый и совершенно беспомощный. Опомнившись, Марина выдернула кинжал и, всадив его в немецкое брюхо, кинулась из камеры прочь. Но с размаху врезалась в закрытую дверь.