ангел не чудесит для себя.

За чем-то всегда скрывается что-то, хорошее или плохое, чёрное или белое, стоит достаточно прищуриться, оттянуть уголок глаза пальцем, взглянуть под правильным углом, и оно становится очевидным: за искусством стоят истертые в кровь руки, за крепкой стойкой стоят падения, за силой стоит слабость. За прямым взглядом и уверенностью стоит страх. За тишиной стоит отчаянный, надрывный крик. Он слышен только тем, кто умеет слушать — и иногда казажется, что все глухи или хорошо притворяются. Может, правду говорят о людях: за счёт одного органа чувств всегда окупается другим — да только вот Слепой видел, не имея зрения; Сфинкс касался, не имея рук; а Лорд чувствовал, не имея чувств. Можно ли назвать их людьми? Македонский слышал крики, глухой к себе; носил в себе чужую боль, игнорируя свою; светил, заполненный непроглядной темнотой. Он был всем и для всех — он делал то, что было нужно, когда было нужно и не спрашивал. Македонский был мастикой, божьим посланием, карманным спасителем — радиоприёмник, старая кассета, миниатюрный фонарик, украшение на шею, кружка кофе, пепельница, только попроси — и никогда, никогда не был человеком. Людей не было нигде — хоть один? можно ли было назвать человеком хоть одного: зрячего слепого, чувствующего робота, безрукого кинестета? — и они были везде. Они дышали, они держались, кричали, плакали, смеялись — смеялся даже горестливый, рыдающий Хранитель— а Македонский не смеялся: мастика не требует своего творца прекратить лепку, тень не прекращает следовать за ведущим, фонарь не перестает светить по прихоти. Ангел не чудесит для себя — но Македонский был никудышным ангелом, как бы ни старался: порок цвел у него под кожей, рассыпался по ней россыпью семян и взростал грехом — однажды и ружье стреляет — единожды метко и насмерть. Фонарь не перестает светить. Тень не перестаёт следовать. Глина не перестаёт формировать. Ружье стреляет. Непослушание, как порок под кожей, как семена на коже, как чужая боль, как нелюди — и вот уже не чужая боль расцветает синяками и кровью, а своя, собственная — и Македонский беззвучно кричит собирает их кошмары, придавленный к кровати за горло грехами, весом тела на своей груди — ужасного гроба и не своих молитв — кричит, не будит нелюдей, и рыдает, позволяя боли растворять ладони, не позволяя кислоте в крови мучить их. — Македонский. — Не сонно, не хрипло, рычаще, страхами не чужими — своими, но тихо почти до томного, стреляя отблесками красного в жёлтых глазах; с руками на его шее, полным именем, как говорит только он, и Македонский принимает, не бежит от своего греха — раскрывает рот, вдыхает воздуха, зная, что вряд ли выдохнет, — закрывает глаза. Молит ли Падший Ангел о прощении? Смеет ли набраться смелости, дерзости, дабы упомянуть имя Бога, боится кары иль гнева Его, ли оказаться не услышанным, — а хочет ли быть услышанным, али просит в темноту, самообманом для успокоения грязной души? Души — и Волк душит. Отросшими когтями, почти животными, расцарапывает шею, выворачивая наизнанку свою желчь, свою тёмную сущность, настоящие мотивы — грешные, но Македонскому ли судить его за это? — а Македонский принимает это покорно и тихо, не желая будить состайников. Волк придавливает телом его руки, истерзанные, искусанные, дрожащие чужой болью, к постели. Прижимает за голову второй рукой, обернув пальцами вокруг уха, вцепляясь ногтями — Македонский всхлипывает последним воздухом громче, чем должен, Волк приглаживает его кожу большим пальцем: не ласково, не грубо, но мерзко, почти следом из грязи по его шее. — Мак. — Тихо, хрипло, и Мак распахивает глаза, подрывается над постелью — вскидывает грудью вверх, захлебывается воздухом, разжимает ладонь, и Толстый снова вошкается в своей отдельной постели, огороженной, безопасной; Табаки дрожит веками под глухое тиканье часов внутри; Лорд хмурит светлые брови, болью искажая красивое лицо. Слепец всем своим существом источает с подоконника голубоватый свет, — что же он там высматривает? — спасительный, обманчиво невинный. Мак тянется руками к шее, коснуться пальцами пульсирующих полос царапин, зная заранее, что снова не обнаружит их там, и глотает воздух, раскрыв рот, почти минуту, пока грудь не отпускает и дышать не становится легче. — Спи. — Коротко, как и всегда от Слепого — Волк грохочет под черепом — но Маку достаточно, он засыпает. И наутро принимает форму, и светит, и следует. И никогда больше не стреляет. Да только может ли это отмыть его грех?