Viole(n)t moon

      Раз в столетие — ещё реже Голубой — в вампирском мире случается Фиолетовая луна. Сегодня Ной видит её в первый раз. Ванитас — в первый и, вероятнее всего, последний.       Этой ночью они отправляются в Альтас, на посвящённый событию столь редкому и примечательному бал. Там вскоре должен быть обнаружен очередной про́клятый — Ванитас только о том и думает, не придавая совершенно никакого значения тому уникальнейшему явлению, которое в этот день имеет одну-единственную за свою короткую человеческую жизнь возможность лицезреть. В ночь Фиолетовой луны, как говорят, на запястье того, кто окажется под её светом, может появиться исчезающая к утру метка родственной души — изображение цветка, в день которого родился тот, кто предначертан судьбой. Ной верит, что это не просто легенда — такое ведь и впрямь, наверное, случается: не стали бы иначе вампиры устраивать по поводу сего явления столь пышные мероприятия! Вот только сами метки, как рассказывают, с каждым столетием проявляются всё реже, так что надежд особых никто уже не питает: всё это превращается, скорее, в красивую традицию, лишний повод для новых знакомств и приятного времяпрепровождения.       Ванитас активно изображает жизнерадостную воодушевлённость, общаясь с гостями. Успешно под им подобного маскируется — даром что пару месяцев назад в этом же зале раскрыл им свою истинную сущность. Большинство вампиров, должно быть, уже и не помнит эту историю. А может, они лишь делают вид, — Ной не знает точно.       — Про́клятый не явился, — разочарованно сообщает ему Ванитас, когда им вновь удаётся пересечься. При нём наконец-то не прячет своих эмоций: на миг скрывает обращённую к окружающим фальшивую улыбку. Явно жалеет, что сюда пришёл и столько усилий на всё это потратил. Ной думает о том, что не может с ним согласиться: ему нравится проводить время здесь, несмотря ни на что.       — Тогда давай насладимся этим вечером, — говорит приободряюще. — Смотри, все вокруг танцуют, веселятся! — Взор его сияет, и Ной прекрасно осознаёт это, как бы пытаясь передать хоть часть своего оптимистичного настроя чертовски мрачному Ванитасу, потому как видеть того таким ему совсем не хочется.       — Не разделяю твоей радости, — Тот усмехается. — Я не могу расслабиться, ничего толком о тех, кто меня окружает, не зная.       — Уйдём на балкон? — предлагает тогда Ной. Корит себя за то, что и не подумал, каково ему, человеку, собственно, среди потенциально враждебно настроенных вампиров находиться. Реакция того следует незамедлительно — Ной понимает, что всё делает правильно, видя, как чуть теплеет небесно-голубой взор. Ванитас будто бы выдыхает с облегчением, точно только и ждал этих слов, и напряжение, что прежде ощущалось от него почти физически, становится совсем незначительным.       Не говоря больше ни слова, Ной тянется к нему рукой, сплетая его пальцы со своими, ощущая в очередной раз при этом какой-то странный трепет, коему до сих пор не находит объяснения. Ванитас неосознанно хватается за него чертовски сильно, почти впившись длинными ногтями в кожу, но тут же ослабляет хватку, будто бы осознав, что этим жестом выдал своё тщательно скрываемое волнение. Ной увлекает его за собой, вскоре оказываясь на просторной террасе, с которой вампирский город во всём своём великолепии виднеется как на ладони. К счастью, рядом никого больше нет: гости, видимо, слишком увлечены попытками отыскать кого-то, кому суждено разделить с ними вечность; заводя в который раз в эту ночь множество новых знакомств, о которых даже не вспомнят на утро, они наверняка и не думают о том, чтобы, отказавшись от очередного танца, уйти из эпицентра событий. Иронично — в ночь Фиолетовой луны об этой самой луне они забывают: зная, что её свет всё равно проходит через прозрачную стеклянную крышу, не видят никакого смысла так просто ею любоваться. Что ж, тем лучше, думает Ной, — значит, им всё-таки удастся спокойно провести здесь остаток торжества.       — И всё-таки красиво у вас, — небрежно замечает Ванитас, подойдя к краю и устремив взгляд в небо. Задумчиво и как-то оценивающе всматривается вдаль в течение следующих пары минут, после чего добавляет:       — Фиолетовое. Как твои глаза.       Ной не может сдержать улыбки, услышав это.       — Да, — подтверждает. — Мне многие говорили, что мой цвет глаз тон в тон с Фиолетовой луной совпадает. А я всё не верил. Жаль, сам не могу узнать точно, правда ли они настолько похожи.       Ванитас переводит взгляд на него. Смотрит долго-долго — Ною кажется, что прошла целая вечность, когда он наконец заявляет:       — Настолько, уверяю тебя.       На несколько секунд мир вокруг погружается в тишину — необыкновенную, восхитительно умиротворяющую. Ной рассматривает Альтас-Париж, раскинувшийся внизу. Замечает иной раз редких прохожих, что снуют по улице с чертовски серьёзными лицами и явно не беспокоятся о какой-то там луне, — либо скептики, отказывающиеся верить в теорию родственных душ, либо дампиры, которым попросту не до этого. Впрочем, город всё равно кажется каким-то пустым сейчас — основная часть вампирской знати находится здесь, в особняке семьи Орифламма, на празднике, о сути которого уже мало кто из них помнит.       — Скажи, — Ванитас вдруг обращается к нему, подойдя чуть ближе, — ты и вправду веришь в эту глупую выдумку о родственных душах? — Ной кивает. — Надо же… Вы, вроде бы, бессмертные и веками живущие создания, а всякий бред за истину, подобно человеческим детям, принимаете.       — С чего ты так уверен, что это бред? — хмурится Ной. — Я сам, конечно, не лицезрел эти цветы ни разу, но ведь старые вампиры рассказывали, что они и вправду появлялись на их запястьях…       — Так же, как у людей взрослые рассказывают детям всякие сказки да небылицы, — парирует тот.       — Но ведь и Книга Голубой луны считалась когда-то вымыслом! — Ной пускает в ход последний неоспоримый аргумент. — Но мы-то с тобой лучше, чем кто-либо другой, знаем о том, что она реальна.       — Но Книга-то прямо сейчас при мне, и сила её работает по-настоящему, — спорит Ванитас. — А родственные души? Имеет ли это вообще смысл? Красивая история о вечной любви — типичная выдумка тех, кто по этой самой любви истосковался, но разве не в том правда, что на самом-то деле никакой «вечности» у этой самой любви быть не может? Пары сходятся и расходятся с течением времени, а если кто и находит себе партнёра на всю жизнь, то просто привыкает к нему. Тем более, когда речь идёт о бессмертных. Я слышал немало историй о том, как вампиры, мнившие себя «родственными душами», в итоге расставались через боль и страдания, после чего сразу же находили себе новых возлюбленных. И в чём тогда вообще смысл? Даже если и существует она, эта ваша вечная любовь, то можешь ли ты доказать это?       Гнев вдруг вскипает в душе Ноя. Чертовски абсурдными кажутся ему эти слова, но больше всего его злит то, что ему действительно нечего возразить на это. Он и сам — пока что, возможно, — до конца значения «вечной любви» не понимает, хотя и ставит для себя целью однажды отыскать оную. И сейчас же своё недовольство он выплёскивает на того, кто и заставляет его обо всём этом задуматься, — на Ванитаса.       — Как можешь ты, человек, судить о вечном?.. Я докажу тебе, что ты ошибаешься! — кидает порывисто, оборачиваясь к нему и резко сократив разделявшее их расстояние. Тут же, впрочем, замолкает, сожалея о сказанном: и сам не понимает, как посмел хоть на мгновение быть с ним настолько высокомерным. Удивление плещется в глубинах его небесных глаз — Ванитас тоже недоумевает, услышав это. Неловкое молчание тянется в течение бесконечно долгого мгновения — очередная встреча взглядов, во время которой Ной чертовски в своих словах раскаивается.       — Прости… — решается наконец произнести. — Я не должен был вот так говорить о чём-то подобном.       — Ну… Ты прав, — Ванитас выдыхает, отводя взор. — Наверное, я и вправду чего-то не понимаю. Просто… Для меня чувства существуют только в настоящем моменте. Я действительно не понимаю, каким образом любовь вообще может длиться так долго, чтобы называться судьбой и оставаться прежней даже спустя годы существования.       И снова тишина — на сей раз уже напряжённая, натянутая, точно недосказанность удушающим смрадом повисает в воздухе. Ванитас намеренно выдерживает паузу. Чуть отдаляется от Ноя, вновь уставившись в окрашенное оттенками сиреневого небо, только теперь взор его кажется каким-то отрешённым.       — Но знаешь… — продолжает наконец, хотя и обращается будто бы не к нему, а куда-то в пространство. — Именно это и есть причина, по которой я не имею никакого права заявлять, что не существует никаких родственных душ. Именно поэтому… Именно поэтому я больше, пожалуй, чем кто-либо другой хотел бы убедиться, что я ошибаюсь. Именно поэтому, — Вновь поворачивается к Ною, стягивая вдруг с себя левую перчатку, — я хотел бы попытать удачу и попробовать выяснить всё самостоятельно.       Тонкие бледные запястья Ванитаса покрыты пересекающими друг друга шрамами — Ной предполагает, что это Моро оставил на его теле все эти отметины, но задуматься над этим особенно не успевает, замечая вдруг, как поверх них на белоснежной коже вырисовываются новые линии. Заметив это, Ванитас усмехается самодовольно: как бы признаёт своё поражение перед самим собой, но этому же и радуется, ведь оттого сам и становится в этом единоличном споре победителем. Этим он, к слову, почему-то напоминает вдруг Ною Безликого. Тот тоже ведь наверняка от природной своей жажды открытий радовался бы в такой ситуации. Пожалуй, лишь им двоим — двум существам, чьи мысли Ною порой так сложно разгадать, и, по совместительству, тем, перед кем он не может скрыть своего восхищения, — нечто подобное свойственно. И всё-таки… Редчайшая удача обрести родственную душу в этом столетии выпадает на долю человека — как же удивительно, в самом деле, осознавать это!       — Что ж… Это было весьма неожиданно, — констатирует тем временем Ванитас совершенно безэмоционально-сдержанно. Кидает ещё один короткий взгляд на руку. — Астра, — заявляет, присмотревшись к цветку. — Тоже, как твои глаза и как луна, фиолетовая.       Сердце Ноя пропускает удар, когда он слышит это.       Ещё с детства каждый вампир знает, какой цветок его дню рождения соответствует.       Астра. Двадцать восьмое сентября. Даже цвет лепестков — и впрямь тот самый, подобный цвету его глаз, фиолетовый.       — Занятно, — Ванитас смеётся так, как только он может, с этой странной и даже чуть пугающей беззаботностью. — Моя родственная душа… Интересно, кто бы это мог быть? Наверное, я уже никогда не узнаю…       А Ной глядит на собственное запястье — только сейчас замечает, что на коже ярко-ярко выделяются синие — небесно-голубые, как кое-чей взор, — лепестки незабудок. Седьмое февраля — день этого цветка. Он отчего-то прекрасно помнит — выцепил когда-то взглядом по счастливой, возможно, случайности, листая старую книгу «цветочных дней рождения». Седьмого февраля родился, к слову, и Ванитас, — об этом он сказал сегодня, незадолго до того, как они отправились сюда.       Всё сходится. Астра и незабудка. Фиолетовая луна. Родственные души.       Но почему-то… Почему-то, лишь подумав об этом, Ной медлит, не желая раскрывать эту правду Ванитасу. Услышав сомнения того в самой идее любви, уже боится говорить открыто о своих к нему чувствах, которые, хочет он того или нет, их внезапно обнаружившейся связи вполне себе соответствуют.       — А что бы ты сделал, если бы и вправду узнал, кто это? — вопрошает, как бы начиная издалека.       Усмешка вновь появляется на лице Ванитаса.       — Я бы… Я бы предпочёл свою свободу этим узам, — Ной замирает на мгновение. — Думаю, я бы предпочёл… Никогда не встречать свою родственную душу, на самом-то деле. Иное могло бы сделать меня пленником собственных чувств, чего мне совершенно точно не хотелось бы.       Ной натягивает белоснежную ткань перчатки посильнее, окончательно скрывая синие пятна цветов. «Если ты того хочешь…» — думает, как бы обращаясь к Ванитасу и стараясь не замечать того, как в глубине его собственной души будто бы рушится целая вселенная.       Впервые ведёт себя с кем-то так искусственно; как ни в чём не бывало улыбается Ванитасу — тот, наверное, подозревает, что что-то тут не так, но хотя бы не пытается вникнуть и понять, что именно. А Ной чувствует себя отвратительно, вынужденный скрывать то, чем больше всего хотел бы поделиться, но напоминает себе в тысячный раз за секунду: «Так будет лучше для него». Если Ванитаса вечная любовь, что бы она ни означала, пугает, то… То он предпочтёт утаить правду, лишь бы не становиться этого страха — страха быть зависимым — воплощением.       Фиолетовая луна в небе уже не кажется такой прекрасной, какой казалась до этого. Отныне она становится для Ноя символом одиночества.       Но… Но ведь он и вправду любит — пусть и только сейчас решается хоть для себя признать это — Ванитаса. «Если любишь — отпусти», — говорят люди. Ной отпускает. Отпускает, осознавая, что в клетке предначертанной любви не найдёт ни себе, ни Ванитасу ни покоя, ни спасения.       — И всё-таки чудесная сегодня ночь, — как ни в чём не бывало отмечает вдруг тот, вырывая его из размышлений. — Луна, что в цвет твоим глазам, чертовски прекрасна, на самом-то деле.       Ной не находит, что ответить.       — А как насчёт того, чтобы бросить вызов этой нелепой «судьбе»? — добавляет вдруг Ванитас, решительно к нему приближаясь. — Не знаю уж, кто там моя родственная душа, но я был бы рад попытаться противостоять этому, — тянется к Ною, глядя чуть насмешливо-дерзко. — И, в конце концов, астровый цвет твоих глаз слишком восхитителен, чтобы не обратить на тебя внимание. Согласишься ли ты… Стать моим напарником в этой небольшой игре под названием «пошли судьбу к чёрту»?       — Ты сейчас таким образом предлагаешь мне… встречаться? — не понимает Ной; несмотря на кажущуюся саркастичной интонацию этих слов, вопрос этот задаёт вполне себе искренне, поскольку об истинных намерениях Ванитаса может лишь догадываться.       — Именно, — Тот едва ощутимо касается пальцами его плеча. Большего себе, впрочем, пока не позволяет. — Я по-прежнему сомневаюсь в любви, но ты всегда казался мне… Привлекательным.       — В таком случае… Почему бы и нет? — За улыбкой Ной скрывает смешанные чувства. Как нелепо: сам того не зная, ему же, своей родственной душе, Ванитас предлагает это! Так или иначе, теперь-то уж точно рассказывать ему правду не собирается.       Потому что так и вправду будет лучше.       Потому что так он сможет продолжать любить Ванитаса, не становясь для него преградой, никоим образом его свободу не ограничивая, но и страдать от непроявленных чувств не заставляя. Хотя бы так.       Потому что, в конце концов, он просто хочет быть рядом с Ванитасом.       Рядом со своей непокорной родственной душой, что так хочет от него же освободиться, но, как ни парадоксально, к нему же в итоге, по сути, притягивается.       Что ж… Должно быть, у той самой судьбы весьма своеобразное чувство юмора.

***

      Лишь раз в столетие в небе над Альтас-Парижем светит Фиолетовая луна. Так случается и сейчас — только теперь Ной наблюдает это явление уже в одиночестве.       Всё так же, как и тогда: то же переливающееся сиреневым небо, тот же почти опустевший город, раскинувшийся перед ним во всём своём залитом лиловым светом великолепии. Лишь с той разницей, что теперь Ной становится одним из тех редких прохожих, что в эту исключительную ночь стремятся куда-то в своём направлении.       Только одного не хватает. Его. Человека, чья жизнь даже по меркам смертных угасла слишком уж быстро.       Когда-то, предаваясь мечтаниям о счастье, Ной почти смог поверить, что не всё ещё потеряно, что им двоим так или иначе судьбой уготована счастливая же вечность, ведь неспроста же та свела их вместе. О, как же он ошибался!..       В своих мечтах он встречал следующую Фиолетовую луну с Ванитасом, который — неважно, как, Ной верил, что такое возможно, что они найдут способ, — разделит с ним бессмертие.       Мечтал, как покажет ему метку, открыв всю правду, как бы ни боялся его на то реакции.       Мечтал, как поцелует его потом так чувственно, как привык делать, как проведёт с ним очередную преисполненную страсти ночь, и как счастлив будет, наконец освободившись от всё ещё гнетущего его неприятного послевкусия лжи любимому.       Мечтал… Вот только мечтам этим не суждено, как оказалось, сбыться.       Потому что слишком неожиданно и слишком безнадёжно закончилась их история.       Потому что слишком быстро Ванитас покинул его.       Потому что даже двадцати не исполнилось тому, когда по глупой случайности извечное везение изменило им обоим.       Его человеческое тело было таким хрупким, но он всё равно, понимая, что спастись может только один из них, закрыл вампира собою. И… И навеки юным и прекрасным запомнился навсегда Ною истёкший кровью в его руках возлюбленный.       А сейчас в руках у Ноя — букет из незабудок и астр, а впереди — вполне себе конкретная точка назначения. Ветер — необычно холодный — дует в лицо, но его ничуть это не волнует. Ничто не заставит его повернуть назад, даже если с каждым шагом этого хочется всё больше — совсем, конечно, не из-за ветра.       За небольшой тёмной оградой виднеются ряды одинаковых тёмных же камней. Именно к одному из них и устремляется Ной. Вампирское зрение позволяет ясно видеть перед собой дорогу в полутьме, но всё вокруг всё равно размывается в хаотичные пятна из-за застилающих глаза слёз. Но Ною и не нужно смотреть — он ни за что не смог бы ошибиться.       Ещё пара секунд — и он оказывается на месте, падая на колени перед могилой того, кого любил больше всех в этом чёртовом мире. Цветы ложатся на холодную землю — даже в темноте почти что светятся небесно-голубые незабудки, в то время как лепестки астр сливаются цветом с небом. «Фиолетовое. Как твои глаза», — почти наяву слышится знакомый голос. Ною до сих пор приходится прилагать усилия, чтобы заставить себя не верить этой сводящей с ума иллюзии его присутствия.       — Я люблю тебя, — говорит он тихо, уже совсем не сдерживая слёз, проводя пальцем по холодному камню. — Наверное… Именно такова та вечная любовь, которую ты отрицал столь долго и упорно, но которой всё равно в итоге, сам того не зная и не осознавая, поддался.       Метка в виде незабудки снова расцветает на его руке, стоит Ною только стянуть с себя перчатку — белую, как и в тот злополучно-счастливый день целый век назад, когда он единовременно и обрёл, и потерял своё счастье.       Вот только теперь он уже не скрывает её — не от кого, незачем. Да и не стал бы, будь он всё ещё здесь. Не посмел бы больше даже во благо лгать ему. Своей вечной любви. Вечной — одной и единственной, навсегда, даже если его больше нет в этом мире.       — Я люблю тебя, Ванитас, — повторяет он ещё раз. — Любил, люблю и вечно буду любить тебя.       «Не забывай меня», — шепчет тот сквозь цветки незабудок.       «Я никогда тебя не забуду», — через цветки астры отвечает ему Ной, ни на секунду не сомневаясь, что в любом случае сдержит своё обещание.       А жестокая Фиолетовая луна так и сияет ещё ярче прежнего в небе — должно быть, лишь коварно его страданиям усмехается.