Роскошь и богатство

      Чуя оглядывается по сторонам и плавно уворачивается от пьяной парочки, которая почти пихает парня на стол с закусками. Он раздражённо вздыхает и отходит от них подальше.       На вечеринке шумно. Подростки, разодетые в дорогие тряпки, иногда нелепые, иногда крайне взывающие к мыслям о приличии, дёргано двигают руками и ногами в такт музыке, якобы танцуя.       Солнце стремительно убежало за ломаную полосу горизонта, желая не видеть и не слышать эту театральную наигранность, этот дорогой цирк с клоунадой и невероятными фокусами, эту совершенно открытую похоть и едва скрываемое, доходящее до абсурда желание. Желание брать. Владеть. Управлять.       Воздух приятно прохладен и насыщен ароматным дымом костра, остро пронизан приторным запашком спирта и крепости алкоголя. Запахи туманят голову, уносят вычурные мысли и кружат, кружат в своём тягучем освежающем уюте. Где-то на фоне играет медленная, расслабляющая композиция. Чуя прикрывает глаза, глубоко вздыхая и почти улыбаясь. Люди вокруг него предаются инстинктам и грехам, а он стоит — почти единственный на празднике вульгарности, кто думает не о статусах и похоти или не думает вообще.       Приятно.       Он на этой вечеринке не впервые, но уже с первого шага сюда еще год назад кожей ощутил, как это болото высокомерия неустанно пытается затянуть его, выискивая слабые места и рычажки давления... Но неожиданно парень оказался непростым. Каждый следящий за ним глаз напрягся, дернулся, но от того не стал смотреть невнимательнее. Просто вдруг упёрся в матовую стену, разглядеть что-то за которой было почти невозможно.       Однако как бы это болото не тянуло Чую, как бы все эти люди не вешались ему на плечи, парень лишь прищуривался, быстро прикидывая в голове, что ему обещает подобная жизнь, а потом молчаливо отходил, отказываясь от всех коротких путей к «счастью» и «наивысшим благам». Даже если и мысли об этой роскошной легкомысленной жизни мягко обволакивали голову, приторно-ласково касались, обмывая видениями о простоте и слащавом комфорте… Хорошая попытка, но его этим не пронять.       Чуя стоял на широкой лужайке зеленеющего сада возле стола с напитками и закусками. Ром, ликёр, виски, вино — всё несомненно дорогое и абсолютно доступное. Парень неспеша наливает из пластиковой бутылки в пластиковый стаканчик абсурдно дешёвую, по сравнению со всем остальным на столе, «кока-колу» и делает пару обжигающих глотков газировки. Бóльшая часть народа скрылась внутри громадного коттеджа, несколько пьяных парочек развязной походкой утаптывают ровнёхонький газон, какой-то вусмерть пьяный парень притискивает прямо к стене дома явно также не требующую возражений девушку в укороченном платьишке и совсем уж открытом декольте. Чуя закатывает глаза и бросает стаканчик в пустую урну, окруженную бутылками алкоголя.       Ему на плечо мягко опускается рука, сзади кто-то подходит достаточно близко. Накахара был уверен, что кроме него на этой вечеринке больше нет трезвых людей. Но, кажется, он ошибся?       — Аромат дыма и кока-кола? — голос тихий, вкрадчиво-дружелюбный. Подлизывается.       Чуя прекрасно знает, кто стоит за его спиной, но молчит, наблюдая за откровенной похабщиной у стены коттеджа, а затем задумчиво тянет:       — Сними с них шелуху и не найдешь ровно ничего.       Осаму глянул через плечо Накахары и скривил губы.       — А если её снять с тебя?       Парень лишь пожал плечами в ответ.       — Как ни посмотри — ответ один. Все мы — инстинкты, завёрнутые в цветную шелуху и разодетые в погремушки. Дай кому угодно что-то, чего нет у других, и тут же раскроется его истинная сущность...       Дазай тяжело вздохнул, подхватив тяжелое философское настроение собеседника:       — Мир фантастически пуст: ты ищешь доброту, а находишь жадность; когда же просят помощи от тебя, прячешь всё самое дорогое сердцу подальше, а на деле оказывается, что это железо и бумага, а сердце твое — твёрже алмаза.       — Никакой доброты, огня души и любви.       — Только желчь, бездна и опустошающая страсть...       Чуя слабо улыбнулся, слегка откидывая голову назад.       — Однако найдется тот, кто тебя понимает?       — Обязательно.       — Пустые обещания, — фыркнул он.       — Вырванная из желчи и бездны надежда, — возразил с ноткой серьезности Осаму.       — А страсть?       — А страсти и не было.       — Уверен? — поднимает бровь Чуя. Этот разговор осторожно скользнул как раз в нужное ему русло.       — Не хочешь проверить?       — Ты ходишь за мной весь вечер, — Чуя смотрит вперёд, как в пустоту, но внимательно прислушивается. — А следишь уже четыре недели, но всё не подходишь. Я уж подумал, что ты отступил. Есть причина твоего пристального наблюдения за мной?       — Рыбак рыбака видит издалека, — в голосе добрая усмешка, проскальзывает даже нотка ликования от брошенной фразы.       Накахара крайне спокоен и даже позволяет себе расслабиться в компании собственного сталкера. Чуя знает, кто он. Прекрасно знает.       — Тот аноним — это ведь ты? — спрашивает он.       — Тебе не понравились беседы о Вселенной, мирах и времени?       — Я не говорил этого, — Чуя сделал мысленный шаг навстречу.       — У тебя очень интересный взгляд на мир, — чужие волосы касаются щеки Чуи, тот улыбается, поворачивая голову и заглядывая в карие глаза.       — У тебя очень красивые глаза.       Выстрел — Осаму свержен наповал и похоронен тут же.       Пара секунд и Дазай, вдруг вспыхнув, чуть отстраняется и прячет вспыхнувшее лицо в плечо Накахары с протяжным писком «Чу-у-у-уя», на что парень тихо смеётся не столь от того, что смутил Дазая, сколь сам засмущался своей смелости сказать подобное. Никто прежде не слышал от него комплиментов и, черт, это очень смущает...       — Ты такой милый, — с улыбкой бормочет Чуя. Боже, может, хватит уже комплиментов на сегодня? У него, походу, передоз.       — Ты тоже вроде ничего, — поднимает голову Осаму и видит, как Чуя прикрыл рукой лицо. О нет, он не собирается извиняться. — Не хочешь уединиться? — шепчет Осаму на ушко и делает несколько неловких движений в такт музыке позади Накахары, чтобы немного сбросить с себя волнующе-радостную дрожь.       — С чего ты взял, что я хочу с тобой пойти? — Накахара окидывает взглядом часть сада, которую ему видно. Пока они тут флиртовали друг с другом, многие разошлись, но это и к лучшему, Чуя теперь чувствует себя посвободнее, когда народу стало меньше.       — Глаза, — ответил Осаму, аккуратно поддев его рыжую прядку сбоку и заправив за ушко.       — Глаза? — Накахара повернул голову к нему, почти касаясь своим кончиком носа его.       — Они блестят и светятся, когда ты смотришь на меня.       — У тебя тоже, — подмигивает Накахара.       Осаму схватился в смятении за область сердца, и, все еще мысленно умирая от чувств, осторожно сжал Чуе пальчики и увел его через сад на второй этаж коттеджа, где никого не оказалось.       За огромными панорамными окнами в полночном серебре притаился лес. Мягкие лунные нити тихонько опустились в комнату и спрятались в пушистом ковре. Лампы на стенах рассеяли по округе приглушенный свет, гирлянды звездочек сверкают тут и там. Уютный большой диван с бархатистыми подушками, пара кресел по углам, широкий стол, заваленный книгами и бумагами, скромный узкий шкаф.       Чуя смотрит на темные обложки книг, не цепляясь за названия и пытаясь угомонить сердце. Осаму присаживается на диван и легонько свистит, привлекая внимание. Накахара подошел к нему, опускаясь рядом, но Дазай словил его в полете и посадил на колени спиной к себе. Чуя смеется от щекочущих ощущений, когда Осаму целует его за ушком, обнимая за талию. Ему очень плохорошо.       — Только не говори мне, что ты этого не хотел, — тепло говорит Дазай ему в куда-то в шею.       — Вот так посидеть?       — Да, — Осаму тычется носом в пушистые длинные завитки волос и глубоко, словно последний глоток воздуха, вздыхает их нежный аромат. Наконец никаких рамок. — Без лишних глаз и громких, бьющих по голове песен. Только ты и я. Тепло и шепот.       — М-м-м, может и хотел, — Чуя поднимает руки вверх и касается волос Дазая, зарываясь в них руками.       — Не играй со мной.       — Не нравится?       — Не терплю лжи, — фыркнул Осаму, прижав парня к себе.       — Знаешь, кто ты? — Накахара поворачивает к нему голову и ловит взглядом каштановые ласковые глаза.       — Кто же?       — Влюбленный дурак.       — Разве это плохо? — улыбается Дазай, наклоняясь к парню и поворачивая его на своих коленях так, чтобы тот был обращён к нему лицом.       — Ничуть.       Дазай держит парня на руках и не может оторвать взгляда. Может, он испытывает слишком много чувств к одному человеку, столько любви, что можно было бы заполнить ею океаны, разливать в бутылки, как лекарство от всех болезней и плохого настроения, и пить, бесконечно наслаждаясь нежнейшим вкусом. Может, когда-нибудь его моря пересохнут для других, но непременно останется укромный подземный источник. Только для них двоих. Только для Чуи. Возможно, он совершил величайшую глупость на свете, когда влюбился в парня... Тогда пусть эта глупость будет самой искренней в его жизни, пусть его любовь будет чистейшей, а человек, которому Осаму захотел подарить эту любовь, — счастливейшим.       Чуя улыбаясь смотрит в глаза Осаму и, кажется, не дышит, а сердце и вовсе будто бы замерло. Так странно — вот так почти спонтанно влюбиться в кого-то и при первой встрече с этим человеком чувствовать себя не просто самым счастливым в мире, а так, будто вы были знакомы все свои прошлые жизни и вновь встретились в этой. Будто бы Вселенная осторожно подталкивала их друг к дружке, ждала, когда они наконец сплетут свои пальцы, когда коснутся губами губ, вновь воссоединившись. Теперь будто бы все на месте. Так, как и должно быть.