Stand up

Звон будильника оглушает, но Ван Ибо его успешно игнорирует. Ему просто похуй. Хочется спать. Пять утра слишком рано для пробуждения, особенно, если лëг в три часа ночи. Ладно, если бы это было осознанным выбором, мозги-то у парня имеются, чтобы не совершать подобных ошибок, но вчерашние съëмки затянулись, пришлось остаться там подольше. А сегодня предстоит ранняя фотосессия в лучах утреннего солнца. —Блять. — Произносит Ибо на корейском, стараясь хоть немного приоткрыть глаза. Привычка матерится на иностранном языке привилась уже давно. В такие моменты парень не жалеет, что учил корейский, поскольку матерится на английском слишком палевно, а айдолам сквернословить не пристало. Мышцы решительно не слушаются, глаза закрываются снова. Мат остаëтся только в мыслях. "Вставай, — говорит он себе, — stand up." Будильник всë ещë ревëт ором охуенного и походу хрипого солиста из какой-то группы грайндкора. Ван Ибо делает в голове пометку, что нужно найти что-то посильнее, потому что эта песня уже перестала бодрить и поднимать его с постели. Потянуться к телефону стоит больших усилий, хоть он и находится на тумбочке, стоящей впритык к кровати. Тело парня отдаëт рëзкой болью в мышцах, когда Ибо пытается приподняться. —Сука. — Выдаëт он так же на корейском. А всë это из-за пары девочек, которые сочли его пресс недостаточно рельефным. Он же айдол, должен быть идеален во всëм, должен иметь идеальный пресс. Пусть девочки и сказали между делом, а начальство запомнило. Менеджер вчера запер его в спортзале с каким-то качком, помешанном на силе. Стоило ему только начать, он уже не мог остановиться и, естественно, не позволил остановиться и Ибо. Кому нужен только пресс? С ним проделали хорошую тренировочку на все группы мышц. Ван Ибо вздыхает и плюхается обратно на кровать, выключая будильник. Только сейчас он осознаëт насколько же блять комфортно в ней лежать. Это не то, что проснуться в мягкой постельке утром. Это то чувство, когда ты охуенно устал, все мышцы ноют от напряжения, а ты наконец-то можешь нормально расслабиться и дать им отдохнуть. И нужно вставать. Ибо понимает, что засыпает, утопая в этих мыслях. Спать нельзя. Нужно работать. Парень снова делает усилие, мышцы пресса отдают резкой болью, вкупе с бицепсами, трицепсами, какого-то хрена лопатками и спиной. Такое ощущение, будто он простоял даже не на мостике, а в позе хрен знает каким образом закрученного рогалика не меньше, чем полчаса. "Пусть только попробуют потом сказать, что им больше нравятся дрищавые мальчики." А они это скажут. Ван Ибо это знает. Хорошо хоть одно. Большим парень точно не станет. Нужно иметь хоть какие-то запасы жиров, чтобы перегнать их в мышцы, парню же такие траты не грозят. Почему? Потому что кому-то показалось, что у него слишком толстые икры, а девочкам же нравятся дрищавые мальчики. —Чëрт! — Выругивается Ибо, поднимаясь с кровати и понимая, что не в состоянии стоять на ногах. Они будто ватные. Сами подгибаются, заставляя хозяина падать, не позволив и шагу сделать. Все конечности слишком тяжëлые. Он точно весит шестьдесят килограмм? Комната начинает кружиться в глазах, и это, к сожалению, не из-за утренней дезориентации, с вестибулярным аппаратом у Ван Ибо всë отлично, а вот с питанием не очень. Айдол облокачивается на стенку, которая в обыденной время служит ориентиром, а порой ещë и опорой, как сейчас. Блядство. Кое-какими усилиями он добредает до кухни, пьëт стакан воды, берëт какую-то булку из шкафа и садится за стол. Телефон разрывается от сообщений. Парень включает его и смотрит новые. Первым в глаза бросается мамино... Ответить ей хочется больше всего, Ван Ибо описать не может насколько сильно скучает, но он боится даже читать, потому что не знает что именно ответить. Что он может написать? Что снова не сможет приехать из-за работы? И снова потом думать о том, как она расстроилась, но будет уверенно говорить, что всë в полном порядке, силясь прикрыть дрожь в голосе? Или просто напишет слишком фальшивое заявление о том, что у них всë равно работа и он сидел бы один, поэтому даже лучше, что ему есть чем заняться. А айдол снова будет это читать и делать вид, что повëлся, а тем временем корить себя за неспособность выбить себе один, блять, единственный выходной. Слишком тяжело... Ван Ибо знает, что родители им гордятся, но ещë он знает кое-что другое. Он уже не тот тринадцатилетний мальчик, который свято верит в то, что родители отпускают его так легко. Он видит натянутую улыбку и глаза на мокром месте, когда уезжает. Он понимает, что это не радость и не гордость. Мама хорошо держится, но айдол знает, что потом она долго плачет. Знает, что отец уже не знает как еë успокоить. Знает, что молчат, поскольку не хотят наполнять жизнь сына излишними переживаниями. А он всë-равно переживает. Ван Ибо тяжело выдыхает и открывает диалог. Доброе утро, Ибо. Удачного дня, не забудь хорошо позавтракать и не напрягайся сильно. Сообщение отправлено вчера вечером. Она хорошо знает, что сын встаëт очень рано и легче желать доброго утра с вечера. Раньше времени он всë равно не зайдëт в сеть, поскольку просто не хватит сил. После такого марафона в душ-то затруднительно сходить и не заснуть под этими расслабляющими струйками горячей воды. Можно было бы воспользоваться холодной, чтобы снизить риски, но тогда повысится вероятность заболевания, а этого айдолу точно не нужно, лучше перестраховаться. Хорошо позавтракать... Если бы парень помнил хоть день, когда он завтракал хотя бы нормально. А ещë он очень сильно мечтает о кофе, но от него желтеют зубы, поэтому путь в лекарство от усталости и вялости ему заказан. Палец зависает над телефоном, парень думает что написать. Каждый раз это занимает так много времени, поскольку слишком тяжело. Оба хреново делают вид, что всë хорошо и прекрасно понимают фальшь друг друга, однако не делают попыток разобраться, поскольку понимают, что по-другому никак. Не с работой Ибо. Доброе утро. Хорошо, но вы с папой тоже себя не запускайте. Ван Ибо смотрит на эту несчастную булку. Вспоминаются ранние годы, счастливые времена. У них тогда была традиция, каждое воскресенье мама пекла пирог с самого утра, ещë до пробуждения остальных членов семьи, она всегда была ранней пташкой, а сейчас встаëт намного позже сына, при том график свой она не меняла. Ван Ибо помнит, как просыпался, а в нос ударял запах сладкого бисквита, он шëл на кухню, а в мыслях гадал с какой начинкой сегодняшний пирог. Он был свежий, мягкий, сладкий, вкусный, даже в тех местах, где не было начинки. С пирогом всегда был чай, сок или молоко. А ещë он был пропитан теплом и уютом. Маминой любовью. Самым офигенным было кушать его в кругу семьи, когда они говорили, что у парня усы от молока или крошки на губах, шуточно называли своей свинкой, а он в ответ показательно хрюкал и вытирался. Отец трепал его волосы, который мальчик так старательно укладывал всë утро, а мама подавала лежащие рядом салфетки, потому что Ибо снова вытерся о рукав. Она с улыбкой ворчала, что ей теперь придëтся это отстирывать, мальчик обещал, что постирает сам, о чëм зачастую забывал сразу после завтрака. В воспоминаниях он всегда пачкается. Конечно, повзрослев он перестал вести себя подобно свинке, а ещë он перестал жить с родителями, так что в памяти вечно молодые мама с отцом, вечные усы от молока и идеально чистые салфетки. Когда всë же удаëтся приехать домой, Ван Ибо трудно поверить, что его родители так изменились, так постарели, прибавилось столько морщин. Кажется, ещë вчера они были молоды и полны энергии, а приезжаешь и видишь пару, которая уже просила бы внуков, но понимает, что с такой профессией сына с подобными просьбами лучше повременить. Когда они успели так постареть? А родителей мучает другой вопрос. Когда он успел так вырасти? Ван Ибо знает, что они тоже не понимают, когда мальчик так изменился. Ещë вчера он был мечтательным юношей, который любил танцевать. А сегодня он уже успешный мужчина, который добился бóльшего, чем вообще можно было предположить. Ван Ибо знает, что это печально, знает, что они пропустили много того, чего не хотели бы пропустить, но не хотят мешать ему идти дальше. На булку упала капелька чего-то мокрого. Мама... Папа... Как же он скучает... Чтобы успокоиться пришлось бегать в ванную и умываться. Выглядеть помятым сейчас нельзя. Никогда нельзя. Он же айдол. Булка без начинки и стакан с водой всë ещë прожигаются взглядом. Забавная ситуация. Ван Ибо сейчас зарабатывает гораздо больше, чем его родители, но не может себе даже нормальное питание позволить. В детстве родители много говорили маленькому Ибо, что следует усердно работать, чтобы достаточно зарабатывать и хорошо кушать. Очевидно, что парень проебался с профессией, потому что работает дохрена, зарабатывает достаточно, а есть начальство запрещает. Эх, издержки профессии. Мда... Сейчас даже эта булка без начинки кажется редкостным деликатесом, потому что она просто существует и еë можно съесть. Докатился. Волна истерического смеха прекращается стараниями боли в прессе. А сегодня ещë одна тренировка... Взгляд возвращается на телефон. Где-то должно быть сообщение от Сяо Чжаня. Доброго утречка, Бо-ди. Удачи на сегодняшней фотосессии! И почему он такой весëлый с утра? Потому что притворяется и делает вид, что всë хорошо. Даже в жизни. Бесит. Делать вид, что всë хорошо, что ты счастлив, когда находишься на грани, когда кружится голова и ты верха от низа неспособен отличить, когда что-то ужасно болит, а ты стоишь и улыбаешься, не выказывая никаких признаков боли, когда с соплями ты лезешь в холодный источник, потому что это сцена нужна в дораме, когда не можешь и стоять на ногах и чувствуешь, что вот-вот упадëшь в обморок... И зачастую падаешь... А затем встаëшь и продолжаешь работать, говоря, что такого момента не было. Да, как именно падаешь в обморок обычно не помнишь, но пробуждение в больнице не забывается. Ни одно. Никогда. Но ты же в полном порядке, ты же айдол, ты ничего не чувствуешь, не хочешь спать, есть, ты вообще не человек, ты кукла. Утречка. Спасибо, тебе тоже удачи на кастинге в ту дораму. Противно. Это пиздец мерзко. Логика фанатов просто поражает. Они так много расспрашивают, хотят знать, хотят слышать, что всë заебись, но при этом заставляют работать как хрен знает кого. Сяо Чжань... Во время съëмок некуротимого он болел, но послушно лез и в грязь и в воду и по несколько дублей, ни слова не сказал против. Вот только однажды взял выходной лишь на половину дня, за что его чуть не разорвали. Айдол же не человек. Ему не может быть плохо, он не может болеть, не может устать. Ван Ибо, конечно, понимает эту тягу к идеалу и соответствует всем требованиям, но айдолы, блять, люди и у них есть какие-никакие потребности как ты не усрись. Сука. В воспоминания лезут эти толпы в зелëной одежде, с кучами плакатов, орущие "Ибо, мы тебя любим", " Ибо, мы с тобой". И скорченная рожа в гримасе брезгливости самого Ибо. Насколько же всë это фальшиво. Он честно пытался улыбаться, но в такие моменты к горлу подступает нервный смешок. Вдох-выдох. Да, противно и тянет блевать, но нечем. Парень усмехается. Так вот почему айдолом запрещают есть. Однако усмешка тут же исчезает, отдаваясь болью в прессе. Ещë эта хрень с фансервисом. Побалуйте фанатов, позаигрывайте друг с другом, пусть Сяо Чжань всë время ошибается в песне, а Ван Ибо его поправляет, и обязательно со зрительным контактом и улыбками, это будет мило. Улыбались, ржали. Вот только потом пошли фанфики и от реакций на них стало как-то не до смеха. Всем не угодишь. Теперь, блять, даже на мероприятиях вместе появляться нельзя. Ибо тяжело вздыхает. Они правда успели хорошо сдружиться с Чжань-гэ, парень ему полностью открылся, что случается не часто, а теперь... Гэгэ. Чжань-гэ, Хань-гэ, столько гэ. Хоть кто-то. Ван Ибо с самого детства в индустрии развлечений, он практически вырос на глазах у своих гэгэ, он взрослел и учился у них, они стали ему настоящей семьëй, они были рядом в нужные моменты, когда не было возможности увидеться с настоящей семьëй, коих было много, поддерживали и поднимали его, заботились, как о своëм родном диди. Они понимают каково это. Знают, как тяжело это в раннем возрасте. Он вырос вместе с ними, а теперь... С Чжань-гэ видеться запрещено, состав Day Day up скоро изменится. Те люди, что так близки, что были рядом, помогали, были семьëй. А ещë без этого никуда. Это издержки профессии. Если фанатам что-то не нравится, то это должно ликвидироваться, иначе никак. Всем тут заправляют боссы. Они хлеб, рис, крыша над головой, они всë. Пусть даже они желают только лучшего и стараются лишний раз не говорить о каких-то недостатках, но начальство улавливает даже малейшее недовольство, потому что айдол должен быть безупречен, недовольство по отношению к нему непозволительно, не должно быть чего-то, к чему можно придраться. Ирония? Возможно. Булка не бесконечна. К сожалению, вскоре она заканчивается и Ван Ибо ничего не остаëтся, кроме как залпом допить воду и пойти в ванную умываться. В голову снова приходит идея, что в раковине теоретически возможно утопиться. Было бы у какого-нибудь суицидника такое количество идей как у айдола, не было бы уже суицидника. Вспоминается история женщины, которая повесилась на шëлковой ленте в наполненной ванне с работающим феном в воде. Итог: выбило пробки, лента стягивала недостаточно сильно, чтобы задушить, но достаточно, чтобы удерживать женщину над уровнем воды и не дать захлебнуться. Она, кстати, умерла, поскользнулась и ударилась о кафель, когда выходила из ванны. Пресс снова напоминает о себе болью. Парень подмечает, что смех у него в последнее время чуть-ли не всегда истерический. Он включает песню какой-то другой группы грйндкор на полную громкость. Авось не уснëт и не повторит подвиг целеустремленной женщины. Лицо окутывает ледяная вода, это немного бодрит. Стоически игнорируя боль в мышцах ног, он умывается, затем начинает бегать по квартире в поиске чистой одежды. И какая разница что он наденет? Всë равно потом переоденут как куклу. Не человека, куклу. Давно Ван Ибо так отчëтливо не чувствовал своë тело, хотя, сейчас бы он предпочëл не чувствовать ничего вообще. Шуточку про корону устранила боль в прессе. Каждое движение чем-нибудь да отдавалось. Ибо больше привык ощущать себя одним большим комком ваты. Он и не подозревал, что при обычной ходьбе задействуется так много мышц. Парень лезет в ящик за маской, краем глаза среди всякой всячины замечает таблетки для головы. Зря только купил. Такие уже давно не помогают. Кстати, о таблетках! Ибо лезет в карман вчерашней кофты, проверяя осталось ли там ещë сильное обезболивающее. Осталось. Он перекладывает его в карман сегодняшних штанов. Эти воспоминания заставляют прочувствовать боль в голове, она стала настолько привычной, что айдол перестал обращать на неë внимание. Но таблетки он решится пить только в самом крайнем случае, иначе они тоже перестанут действовать, а это одна из немногих радостей. Такие таблетки можно принимать на голодный желудок? Смех. Пресс. Мат. Нужно взять телефон. Ван Ибо идëт на звук, возвращается в спальню и падает, спотыкаясь о новый конструктор лего, расположение которого он ещë не успел запомнить. И где только время на него нашëл? Надо уметь. Надо быть Ван Ибо. При ударе снова чувствуется все мышцы, но гораздо больнее оказывается вставать. —Блять. Зато сон немного рассеялся. Парень берëт телефон и выходит из квартиры. Возле подъезда уже стоит знакомая машина, менеджер подзывает его жестом, потому что с утра нужный автомобиль парень не узнаëт, уже пару раз садился в чужой. До места съëмки ехать полчаса, это охуенная новость, это плюс тридцать минут сна, однако следом менеджер преподносит менее радостную весть, ночью состоится какая-то акция, поэтому Ибо должен учавствовать в забеге. Забег. Ночью. Ночной, блять, забег! Им там делать нехуя? Это минус три часа сна! Ван Ибо борется с желанием послать этого гениального человека в далëкие дали, он решается согласиться в обмен на стакан кофе и освобождение завтрашнего вечера. Менеджер позволяет только растворимый напиток и обещает постараться воплотить в жизнь второе условие. Это лучше, чем ничего. Парень удволетворëнно кивает и закрывает глаза, в намерении не упустить больше ни одной минуты из оставшихся двадцати семи. Сон длинной в полчаса ничем хорошим никогда не заканчивается, однако это единственный сон, который Ван Ибо может себе позволить. Добираешь урывками и авось полноценный шестичасовой сон (считая ночной) в сутки урвать удастся. На тело вновь накатывает противная слабость, а во рту появляется неприятный привкус какой-то херни. Такое ощущение, что тело тебе не принадлежит, странное, но уже привычное. Менеджер, разбудивший Ван Ибо, вытаскивает его из машины и айдол ощущает такое комбо чувств, что охреневает на месте, чуть ли не летя лицом в асфальт. Спасибо менеджеру, который уже привык время от времени подлавливать парня. Ибо проводят в сторону парка, усаживают под зонтик. Присутствующие девушки начинают суетиться, они подносят к нему то один наряд, то другой, решая какой макияж для образов подойдëт больше. Ван Ибо изнутри греет мысль о предстоящем растворимом кофе. Тëпленьком и бодрящем кофе. Айдол вообще что-то поглотит и это что-то не вода! Он не дурак, он прекрасно чувствовал запах кофе в машине. Его менеджер тайком попивает кофе, это Ибо давно понял. К лицу подносят всякие кисточки, спонжики и подобную хрень для макияжа. Парень этому даже благодарен, потому что с приближением девушек пробуждается инстинкт самосохранения, который отодвигает потребность во сне на второй план. Ван Ибо пучит глаза, чтобы закрепить результат, но они выглядят как обычно, поскольку сон берëт своë и сужает их. Парня одевают и закидывают в траву чуть мокрую от росы. Ледяные капли местами касаются горячей кожи. Легче не становится. Они тут же согреваются и бодрящий эффект пропадает. Убийственный и заебавшийся... Кхм-кхм... То есть сексуальный взгляд вскоре надоедает фотографу и он просит Ибо закрыть глаза и откинуть голову назад. Парень про себя думает, что в семь утра это не самая лучшая его идея. После позы "полежи, будто спишь" айдола будят тресением за плечи. Он долго извиняется, хреновое чувство возвращается. Душу греет только менеджер, стоящий с стаканом кофе в руке. У Ван Ибо получается светлый и тëплый взгляд куда-то вдаль. Все довольны. Кофе выпивается во время смены наряда. Обжигающее тепло приходится по желудку и распространяется на весь организм. Заметно бодрее парень не становится, но состояние улучшается. Напиток согревает в прохладное утро изнутри. Хочется выпить ещë, но такой наглости Ван Ибо себе не позволяет. Тепло. Это уже хорошо. Айдола снова кунают в холодную росу. Ван Ибо про себя вспоминает самые изысканные корейские ругательства. Некоторые фотки получаются реально классными, Ибо просит скинуть их ему, затем отправляет лучшую Чжань-гэ, после чего его снова запихивают в машину. Далее по расписанию съëмки рекламы... А рекламы чего именно он узнает непосредственно на месте съëмок. Ещë пятнадцать минут дремоты. Парень заходит в здание и снова попадает в цепкие лапы девушек, которым его марафет не нравится. Приходится переделывать. Реклама жвачки! Ван Ибо узнал. Если на фотосессии вести себя как сонная муха, прикрывая глаза и откровенно засыпая, то все сочтут это сексуальным. Однако такая логика не прокатывает с рекламой. Ну или прокатывает не с каждой рекламой. Суть в том, что в этой Ван Ибо должен скакать и чуть ли не буквально взрываться от счастья. Он ещë что-то станцевать должен. Есть хоть один плюс, ему в рот засунут жвачку, он проглотит еë и скажет, что сделал это случайно. Парень гремлински ухмыляется, радуясь пришедшему в голову плану. Ван Ибо слушает музыку, показывает какие-то движения, тело разрывается от боли в мышцах, но показывать этого сейчас нельзя. Спасибо хорошему актëрскому мастерству, у парня получается не только хорошо танцевать, но ещë и "искренне" улыбаться и светиться при этом. Небольшую импровизацию одобряют. Парень натягивает на себя маску чувака с шилом в заднице и на силе хрен знает откуда взявшейся успешно снимается в нескольких дублях. Хреново, хочется спать, улечься в позу трупа из йоги прямо сейчас. Ещë хочется есть. Однако Ибо вживается в свою роль, активность добавляет бодрости, боль отрезвляет и отвлекает от сна, становится лучше, парень чувствует, что окончательно проснулся. Самая хреновая часть дня подходит к концу. Теперь он до вечера будет добиваться своего утреннего состояния. Съëмки, фотосессии, интервью. Менеджер то находится рядом, то куда-то линяет. Ван Ибо похуй. Он хочет есть и спать. Парня таскают чуть ли не за ручку, он не знает расписания и никогда не знал, его просто куда-то везут и он рад, что может поспать хоть в машине. Время приближается к вечеру, полноценные шесть часов сна навëрстаны, рабочий день и не собирается заканчиваться. Начальство вспомнило о его недостаточно выраженном, по мнению фанаток, прессе, поэтому оставляет пару часов на спортзал. Там вновь находится тот помешанный мужик, Ван Ибо тяжело выдыхает, предвкушая свою участь и идëт навстречу громиле. Тот вопреки всем ожиданиям не мучает его сильно, он говорит, что понимает боль после начала настолько тяжëлых занятий, поэтому не гоняет его как в первую тренировку, хоть и даëт всë же немалую нагрузку. Спустя полтора часа парня отпускают, оставшиеся тридцать минут он спит в раздевалке, пока за ним не приезжает менеджер. Шесть с половиной. В машине пахнет чем-то вкусненьким. Ван Ибо вспоминает, что из-за сегодняшнего графика не успел пообедать. Он очень возмущëн такой несправедливостью, но ничего не поделаешь. После тренировки есть нельзя, иначе растолстеешь, Ибо умолкает о времени, в которое закончилась его тренировка и терпеливо ждëт конца интервью, чтобы пообедать. Менеджер прекрасно понимает, что сегодня график намного хреновее, чем обычно и у Ван Ибо просто не хватит сил на забег, поэтому он купил ему нормальный ужин и ещë стакан растворимого кофе, но уже покрепче, чем балует парня время от времени. Во время ужина менеджер пользуется ребяческой радостью гремлина и сообщает, что завтра намечается кастинг в новую дораму. Ван Ибо понимает, что это деньги и карьерный рост. Его организм понимает, что это бóльший недосып, жуткая беготня и пять минут на еду. Парень включает телефон и проверяет сообщения. Родственники больше не писали, потому что привыкли, что отвечать Ибо всë равно некогда. Сяо Чжань спрашивает о самочувствии и интересуется сможет ли друг учавствовать в забеге, на что гремлин отвечает фотографией своего ужина. Сяо Чжань пишет, потому что с родственниками Ван Ибо хоть иногда видится, с гэгэ же даже на одном мероприятии вместе находится нельзя. Парень пишет Чжаню, что завтра вечером у него есть свободное время и предлагает встретиться. Ван Ибо знает, что у гэгэ завтра тоже свободный вечер и он должен согласиться. Несколько минут до забега, Ван Ибо чувствует, что не в состоянии подняться и выстоять на ногах, однако выбора у него нет. —Вставай, — говорит он себе, — stand up. И встаëт. Времени прошло достаточно, из-за еды стошнить не должно, но болит голова, колит где-то в районе груди, а конечности отказываются слушаться. Но выбора нет. Нужно бежать. Парень чувствует, что готов упасть лицом вперëд и с каждым шагом всë больше удивляется, что ещë может бежать. Хорошо, что скорость не такая большая и ободрëнный Ибо вполне может осилить такой темп. Голова начинает кружиться, горячая кровь разливается по телу. Чувствуется тепло, сила и какой-то азарт. Открывается второе дыхание, становится немного легче, появляется азарт как в танцах. Пробежка уже не кажется такой мучительной, организм тоже поутих, но Ван Ибо не первый день его знает и прекрасно понимает, что потом ему отомстят охуительной волной. Везде камеры, что должно быть уже привычно, но не перестаëт сильно раздражать. Однако в ушах наушники, играет очередная песня грайндкор, что немного ободряеет. Долгожданный кастинг нужно проходить в другом городе. В аэропорту снова собралась куча девушек, которые следуют за Ван Ибо по пятам и бесстыдно лезут камерами прямо в лицо. Заебали. Матерные слова лишь в мыслях, потому что при такой толпе материться опасно даже на корейском, поскольку тут по-любому встретится хотя бы одна, знающая этот язык. Очередной телефон лезет прямо в лицо, парень закрывает обзор камеры рукой и просит не снимать его. Тщетно. Девушка лишь подальше отводит камеру, но спустя несколько секунд в лицо лезет другой телефон. Твою мать. Аэропорт одно из самых ненавистных мест. Менеджер пребывает в отличном настроении, потому что все только и говорят о ночном забеге. Он садится рядом с Ибо и пытается о чëм-то болтать, тот ничего не слышит и даже засыпает. Менеджер замечает наушник, думает, что Ван Ибо слушает что-то успокаивающее, раз так умиротворëнно сидит и, кажется, уже уснул. Он достаëт один наушник из уха и прикладывает к своему, но тут же вздрагивает и убирает его подальше. Грайндкор на полной громкости. И как этот парень спит под это вообще? День проходит слишком долго. Скорее всего из-за того, что длится в прямом смысле два дня. Чтобы не сильно задеть график принимается решение отменить сегодняшнюю тренировку, Ван Ибо радуется вдвойне. Сяо Чжань ответил согласием на предложение и сказал, что приедет к Ибо домой. Ещë одна радостная весть. Парень запоздало отвечает на пожелание доброго утра и быстренько прибирается, готовясь к приходу Чжань-гэ. Спать хочется нереально, но ради Чжань-гэ можно и потерпеть. Тем более он скорее всего останется на ночь, потому что все вечерние посиделки айдолов обычно заканчиваются обессиленным валянием на диване и совместным засыпанием. А иногда и начинаются. Сяо Чжань приходит немного позже, он извиняется за опоздание, оправдываясь тем, что пришлось долго ехать обходными путями, скрываясь от какой-то девушки, которая ехала прямо за ним. Не факт, что фанатка, но подстраховаться нужно. Ван Ибо морщится, но говорит, что всë хорошо. Чжань-гэ такой красивый, открывается уже какое там по счëту дыхание, совсем не хочется спать и терять хоть минуту, когда можно побыть с гэгэ. Он жмëт гэгэ руку, они повторяют фирменное приветствие, Ибо это кажется безумно милым. У Чжань-гэ такая нежная кожа, хочется подержать за руку ещë... но нельзя. О таком нельзя даже думать. Фанаты явно не воспримут хорошо такую идею, поэтому Ван Ибо не может озвучить эту мысль. Они всë узнают, рано или поздно они узнают и это может стоить Сяо Чжаню карьеры. Оба мужчины вымотаны и обессиленны. Ибо предлагает посмотреть фильм, Чжань соглашается, они выключают свет, включают что-то от Марвел и забираются под огромный плед. Такие посиделки уже стали привычными, они начались ещë во время съëмок "Неукротимого: повелителя Чэньцин" и как-то вошли в привычку. Мужчины частенько не разбредались по номерам, а сразу заваливались в один. Ещë одни времена, по которым парень очень скучает. Сяо Чжань достаëт печеньки собственного приготовления, Ибо говорит, что готов его расцеловать, гэгэ смеëтся, вероятно, считая это шуткой, парень опускает голову, считая это самой заветной мечтой. Картинки на телевизоре сменяют одна другую, Ван Ибо же слишком увлечëн печеньем, обниманием Чжань-гэ и его рукой, которая только что полезла в волосы, тонкими пальчиками которые чуть корябают кожу, доставляя тем самым несравненное удовольствие. Печенье, кстати, тоже стало чем-то типо традиции. Не печенье, а выпечка вообще. Сяо Чжань жаловался, что Ибо слишком болтливый и худой, поэтому нашëл универсальное решение обоим проблемам. А парень знает, что печенье ни разу не было магазинным, каждый кекс, каждый пряник, были сделаны руками его милого гэгэ, теми руками, которые так хочется поцеловать и которые он обязательно поцелует, как только Сяо Чжань уснëт. Печенье закончилось, Ван Ибо что-то мурчит на ухо Сяо Чжаню. У этого мурчания две цели: не дать заснуть парню и убаюкать Чжань-гэ, поскольку Ибо знает насколько успокаивающе его голос действует на гэгэ. Вскоре слышится небольшое сопение. Он смотрит на закрытые глаза Сяо Чжаня, у самого парня они тоже желают закрыться, но ещë пару минут. Ибо убавляет звук на телевизоре, аккуратно спускается с гэгэ ниже, чтобы лечь поудобнее, рассматривает в тусклом свете телевизора каждую линию лица, целует руки, щëки, губы, легко касается шеи. Иногда кажется, что Сяо Чжань совсем не спит и видится румянец на его коже, что сложно разглядеть при таком освещение. Ибо знает, что не кажется. Сяо Чжаня, вероятно, мучают те же опасения, что и самого парня. Он тоже молчит. И тоже улавливает эти редкие близкие моменты. Парень прижимает Чжань-гэ к груди и наконец-то позволяет себе заснуть. Холодно. Ван Ибо просыпается от того, что Сяо Чжань старается высвободиться из под него. Вскоре парень замечает рëв будильника, который не заметил ранее, потому что его такая мелодия разбудить уже не в состоянии. Он недовольно удерживает Чжань-гэ, которого успел подмять под себя ночью и говорит, что не может слезть, поскольку ему всë ещë больно шевелиться. Чжань отвечает, что нужно было сообщить вчера, тогда бы он сделал массаж и сегодня ничего бы не болело. Ибо же хотел сказать, но не пожелал заставлять гэгэ напрягаться лишний раз. В итоге небольшой дискуссии Ибо всë же слезает. Они завтракают и собираются вместе. Сегодня у Сяо Чжаня полный рабочий день. У Ван Ибо же в награду за ночную пробежку и как бонус перед съëмочными месяцами сегодня лишь утреннее интервью и вечер в спортзале. Интервью по каким-то причинам перенесли, поэтому утро пройдëт в скейтпарке. Вряд ли какой-нибудь дебил пойдëт туда в пять утра будничного дня. То есть какой-нибудь второй дебил. Ехать больно, но Ибо терпит. Ему не так часто выпадает возможность спокойно покататься, поэтому нужно терпеть. Нормальная еда, которой Ибо изо всех сил старается не злоупотреблять, слабенький растворимый кофе, безлюдный скейтпарк и жизнь удалась. Ван Ибо покидает это место, когда его начинает заполнять народ. Забегает в магазин за новеньком наборчиком лего и успешно скрывается в своей квартире. Парень включает какой-то фильм и не может сказать о нëм ничего, поскольку слишком занят лего. В обед приезжает менеджер, тащит парня на интервью и ещë завозит в пару мест, после чего оставляет в спортзале. На этот раз тренер его не жалеет и заставляет выложиться больше, чем по полной. Ван Ибо возвращается домой и понимает, что не в состоянии даже до душа дойти. Боль в мышцах смешивается с усталостью и порождает какое-то странное комбо. Экран телефона светится, приходит сообщение от менеджера, в котором он напоминает о песне, которую Ибо должен написать к новому году. Парень обессиленно мычит. Он понимает, что не может встать, чтобы тупо пойти в ванну и помыться. У него просто нет на это сил. А ещë у него нет на это времени, поскольку завтра искупаться он точно не успеет. —Вставай, — вновь говорит он себе, — stand up. Игнорируя боль и усталость Ван Ибо всë же поднимается и по стеночке ползëт в ванную. Душ он сегодня не осилит. Время терять нельзя, потому парень размышляет о теме новой песни. Хочется что-то энергичное, резкое, кричащие, ошеломляющее, хочется устроить шоу, как Ибо делает всегда. Хочется поразить публику, создать эффектное представление, но... Я не хочу. Разве будет человек, который валится с ног думать о том, как скочит по сцене? Я не могу. Ван Ибо даже на ноги не в состоянии сейчас встать. Я больше не могу. Это слишком тяжело. Эмоции начинают накрывать с голой. Сколько ещë можно жить в этом безумном графике, игнорируя собственные потребности любого рода, крутиться хлеще белки в колесе? Сколько можно ходить по скейтпаркам в 5 утра, чтобы никто не заметил? Сколько можно засыпать чуть прикрыв глаза, падать в обмороки, ходить по стеночке из-за отсутствия сил? Сколько ещë можно так обращаться с родителями? И сколько можно делать вид, что всë нормально? Однако выбора нет. Ван Ибо должен. —Вставай, — повторяет он себе, — stand up. В голове зарождается идея.