Неслучившееся

      Она уже готова к выходу из дома: сумка на плече, волосы расчесаны (ну, ладно, попытка тоже считается), в глазах решимость и огонь, когда ее перехватывает Агустин.       — Милая… — отец мнется, явно пытаясь подобрать слова. — Ты ведь уже не ребенок.       — Ну да, — Мирабель выжидательно улыбается, притоптывая на месте. Она и сама это знает, все-таки, ее пятнадцатилетие отпраздновали еще до церемонии Антонио.       — Понимаешь, могут пойти очень… странные слухи, от того что вы с твоим дядей…       — Па-ап, мы сидим на холме, откуда нас каждый желающий увидит, — Мирабель небрежно встряхивает головой, рассыпая кудряшки по плечам. — Какие слухи? Что Бруно опять наводит темные силы на сеньора Санчеса и у того растет живот? Или что он насылает проклятия на золотых рыбок?       — Просто… не сиди долго, — сдается Агустин. — Хотя бы до темноты возвращайтесь домой.       — Ага, договорились, — Мирабель быстро целует отца в щеку и почти пританцовывая бежит через весь город, обмениваясь приветствиями, кивками или шутками. Дети, вечные ее спутники и приятели, бегут следом, забираются вместе с ней на холм.       — Привет, Бруно! — Мирабель садится на траву, взмахнув рукой. Раньше она его обнимала при встрече, но в последнее время tio Бруно словно каменеет под ее рукой, и она решает слегка приглушить проявление эмоций.       — Привет, — Бруно радуется их приходу, рядом с ним — настоящий театр из бумаги, со множеством разных задников; нет, придумывать драматические и сентиментальные теленовеллы ему все еще нравится, но в последнее время детям хочется слушать только про приключения таинственного героя в маске и плаще — угораздило же его однажды увидеть несколько этих эпизодов в будущем… Мирабель достает из сумки сшитые платья и костюмчики, мимоходом жалеет, что нет рядом Антонио — он бы сказал, довольны их хвостатые актеры или нет, и откашливается, готовясь читать роль Эсмеральды — прекрасной и несчастной (ну разумеется) дочери богатого и жестокого губернатора города, которой помогает отважный и прекрасный мститель в маске, благородный разбойник Зорро… Дети смотрят новый выпуск разинув рты и болея за крысу в маске, а Бруно смеется — искренне, от всего сердца, и Мирабель кажется, что солнце еще высоко в небе — настолько светло в душе от этого звука. Реальность возвращается голосами родителей, выкликающих своих детей, и Бруно, все еще улыбаясь, объявляет:       — Продолжение через неделю.       Мирабель помогает ему разобрать бумажный театр и раздать угощение «актерам», случайно сталкивается руками — и замечает, как быстро Бруно отдергивает руку от ее пальцев.

2.

      После того, как они заново отстроили Каситу — на это ушло почти полгода, и каждый день был наполнен тяжелым трудом, — некоторые комнаты изменились, подстраиваясь под изменившихся владельцев. Комната Исабеллы перестает напоминать цветочный сад, безупречный в своем совершенстве — теперь это скорее островок диких джунглей, переплетение ветвей и шипов, кактусов и низких кустарников, в котором сестра скользит, словно хищная лиана. Больше всего Мирабель нравится перемена в комнате Луизы — если раньше это была сплошная полоса препятствий с аскетичной кроватью рядом со штангами, то теперь там есть настоящий угол для отдыха: с гамаком, кучей мягких подушек и небольшим водопадом. Мирабель нравится бывать у нее в гостях, особенно теперь, когда Луиза не пытается загнать себя в жесткие рамки «самой сильной и непоколебимой».       Но самая ужасная комната все еще принадлежит Бруно. Там уже конечно, не тысяча ступеней, и песка не так много, но даже две сотни ступенек каждый раз преодолевать бывает сложно. Именно так Бруно ей говорит, предлагая выбрать для бесед холм неподалеку от города.       — Не хочу стать причиной смерти моей любимой sobrina в столь юном возрасте, — говорит он с улыбкой, и Мирабель соглашается. Даже если бы он предложил ей выбрать местом для разговоров жерло действующего вулкана, она бы согласилась. С ним интересно, с ним легко, с ним… просто. В глазах Бруно никогда не мелькает даже тени набившего оскомину: «Ой, бедненькая, родилась без дара в такой одаренной семье!». Зато иногда в его глазах горит зеленое пламя, а лицо становится жестким и непримиримым, будто лик языческого божества, вырубленный на камне — и ее завораживают эти перемены. Мирабель даже получается выпросить разрешение присутствовать во время прорицаний — и это, неожиданно, дает положительный результат. Потому что она иногда замечает крошечные детали, ускользающие от Бруно, и пророчество начинает звучать иначе. Не «Через три года ты сломаешь ногу», а «Через три года вы сломаете ногу, но вас услышит одна очаровательная сеньорита, которая вас отведет к моей сестре за ее целебными арепас, и вы обретете с ней счастье».       — Как у тебя это получается? — Бруно смотрит на нее с теплой улыбкой, и Мирабель пожимает плечами.       — Оно само как-то.       — Эдак, глядишь, и на меня перестанут смотреть как на темного гонца… — Бруно поднимается на ноги, отряхивает песок с пончо и протягивает ей руку. Мирабель с готовностью хватается, и лишь в глубине души чувствует сожаление, что он слишком быстро разжимает пальцы. Они спускаются по лестнице друг за другом — ступени слишком узкие, чтобы идти рядом, и Мирабель нет-нет, да бросает взгляд на него через плечо.       — Осторожнее, sobrina. Не упади, — Бруно замечает ее взгляд, качает головой. — Ступени слишком неровные.       «Почему ты от меня отдаляешься?» — хочет спросить Мирабель, но в этот момент нога и правда промахивается мимо ступени, вызывая в животе ощущение парения — и леденящего ужаса, что сейчас она скатится вниз, пересчитывая все оставшиеся сто пятьдесят шесть ступеней своим телом. Запястье обхватывают знакомые теплые пальцы, резко дергают назад, на себя, и Мирабель утыкается носом в зеленую ткань пончо.       — Я же говорил… — Бруно прерывисто вздыхает, разжимает руки и бросает за плечо горсть соли, после чего оглядывается, явно пытаясь найти дерево.       — Ты тут не виноват, — Мирабель поспешно прижимается спиной к скале, ожидая, когда пропадет мелкая дрожь в коленях. — Мне и правда нужно смотреть себе под ноги.       — Вот что, я теперь пойду первым. Если упадешь — то на меня, хоть не так больно будет. Ну… относительно, — Бруно улыбается, разводя руки — все еще худой, но, хотя бы, уже не болезненно бледный и без жутких синяков под глазами.       Мирабель очень хочется, чтобы он снова взял ее за руку, но вместо этого Бруно даже спускается на пару ступеней, словно увеличивая расстояние между ними.

3.

      Они снова возвращаются с «вечернего представления», смеясь и обсуждая следующий выпуск — Мирабель считает, что Диего де ла Вега должен уже признаться Эсмеральде, что он и есть тот прекрасный разбойник Зорро, а Бруно возражает, что это погубит всю интригу, и что несчастная любовь делает историю гораздо интереснее.       — По-крайней мере, они хотя бы не тетя и племянник, — беззаботно бросает Мирабель, и Бруно кивает.       — Да, со временем понимаешь, насколько такая ситуация… ужасна, случись она взаправду.       Бруно поднимается по лестнице, бормоча что-то себе под нос, пока крысы-актеры сегодняшнего выпуска сидят у него на плечах. Мирабель провожает его взглядом, оборачивается — и видит Камило.       — Ох, prima, не видь я, с кем ты пришла, я бы подумал, что ты вернулась со свидания, — Камило легко принимает ее облик и карикатурно прижимает руки к груди, хлопая ресницами. — Ах, ах, как горячи его поцелуи, как глубоки его глаза! Я таю!.. Нет, правда, — он вновь становится собой. — Ты как Долорес после встреч с Мариано.       Он щурится, готовясь, если что, бежать подальше от своей кузины — которую он, конечно, любит, но которую так весело иногда поддразнивать, и видит, как улыбка медленно сползает с ее лица, как гаснут глаза… Камило смотрит на нее, смотрит на лестницу, по которой поднялся Бруно и с его губ срывается только: «Madre de Dios, ¿Estás bromeando?» Это отрезвляет, и Мирабель, опомнившись, хватает кузена за воротник пончо.       — Я не знаю, что ты там себе понапридумывал, но избавь меня от этих... этих глупостей! — шипит она.       Внутри словно свернулся змеиный клубок.       Осознание не обрушивается на нее, как гром среди ясного неба — нет, серьезно, после стольких лет жизни с очень эмоциональной тетушкой привыкаешь не то, что к грому, но даже к снежному урагану под ясным солнцем. Это, скорее, похоже на тот самый миг после пробуждения — когда сонно оглядываешься, замечая мутные силуэты вокруг, а затем надеваешь очки, и мир становится болезненно четким.       Она сидит в комнате, запустив пальцы в и без того перепутанные волосы, и смотрит в пустоту мокрыми от слез глазами.       Этого не может быть, это ведь… нелепица, глупость, наваждение, воображение! Она не может влюбиться в него. Он ведь… Бруно.       «Мирабель, дорогая, он tio Бруно, не обращайся к нему так, словно он твой приятель-ровесник» — словно наяву слышит она голос абуэлы.       Верно. Именно так. Он ее дядя, а у нее нет амнезии, и они не в теленовелле. Может… может, поэтому он словно отдалился от нее, потому что увидел ее чувства: слабые, зарождающиеся, неоформленные, словно бабочка, выползшая из кокона? Она хватается за эту мысль, раздергивая, словно неудачную вышивку, на отдельные нити. Она не может так с ним поступить, она ведь вытащила его из темноты, она вернула его в семью — и теперь что, неужели она хочет своими руками все испортить?!       Мирабель в сердцах дергает себя за волосы.       А потом на ум приходят другие воспоминания.       Например, об одном из семейных — действительно семейных — ужинов, когда она о чем-то его просит, и Бруно (дядя Бруно, Мирабель, дядя Бруно!) легко, даже не задумываясь, соглашается. И фраза тети Пеппы: «Ты у него можешь хоть Луну с неба попросить, дорогая, и на следующий день он уже начнет строить лестницу, чтобы до нее добраться».       Она вспоминает, что дверь в его комнату — самая капризная дверь, которую иногда даже Луиза не в силах открыть — распахивается от одного ее прикосновения.       Она вспоминает вечер после празднования помолвки Долорес — последний вечер, который они с Бруно Tio Бруно       провели в его комнате. Ей разрешили выпить вина за ужином, и оно было кислым и невкусным, но от него было смешно. И они с Бру… с tio Бруно сидели и пытались найти руки друг друга в песке. Забава, на самом деле, больше подходящая детям, но Мирабель увлеклась не на шутку. И когда она уже была уверена, что поймает его ладонь, Бруно резко выдернул руки из песка и заявил, что в такой поздний час всем уже пора крепко спать и видеть пятый сон. И именно после этого их встречи стали проходить на холме, на виду у всего города… И вот это уже похоже на гром среди ясного неба.

4.

      Она не выходит утром, и разумеется, это не остается незамеченным.       — Мирабель, у тебя все хорошо? — окликает ее мама, останавливаясь у двери.       — Да, мама, я просто… немного не выспалась.       — Поторопись, солнышко, ты же знаешь, абуэла не любит, когда за столом пустые места.       Мирабель представляет себе пытку завтраком — и с содроганием обнимает подушку.       — Я как-то не голодна, — тянет она, и это худший из всех возможных ответов, потому что Джульетта вскидывается, как по тревоге.       — Открой дверь, моя дорогая, я посмотрю, что с тобой, — голос у Джульетты мягкий и нежный, но Мирабель знает — мама может сорвать дверь с петель, если ей покажется, что с ее дочерью беда.       — Мама, я… все хорошо. Я просто хочу немного побыть одна! — раздражение прорывается вовне, и Мирабель обреченно зажимает уши, ожидая взрыв возмущения… Но вместо этого Джульетта понимающе отвечает:       — Конечно, милая. Сколько угодно времени.       Шаги Джульетты стихают, а Мирабель продолжает сидеть в обнимку с подушкой. Если подождать, пока они все закончат завтрак и разойдутся, то можно будет прокрасться на кухню и стащить себе что-нибудь перекусить. И, конечно, придется пропустить обед и ужин…       Ей страшно увидеть хоть кого-то из своей семьи.       Ей страшно увидеть Бруно.       Но семья не дает ей оставаться в одиночестве. Она слышит голос папы — обеспокоенный и нервный, слышит голоса сестер, слышит, как трещит дверь под деликатным постукиванием Луизы, слышит Камило и Долорес, абуэлу, тетю Пеппу и Феликса, Антонио… Словно во всем Энканто нет более важного дела, чем вытащить ее из комнаты!       — Отойдите, — раздается голос Бруно, и все прочие стихают.       Мирабель крепче сжимает подушку, пряча в ней лицо.       — Sobrina… Мирабель… откроешь мне?       Она мотает головой из стороны в сторону, а за дверью слышен взволнованный голос тети Пеппы:       — О, нет, ты что, предсказал ей что-то нехорошее?       — Пеппа! — это уже мама.       — Нет-нет, я ничего такого не имела в виду…       Мирабель рывком встает на ноги, отшвыривая подушку и в два шага добирается до двери. Распахивает ее — и Бруно быстро заходит внутрь, на мгновение задержавшись на пороге:       — Прости, hermanita, здесь твои арепас не помогут.       Мирабель хочется спросить: «Ты знал?». Ей хочется закричать: «Почему так?!». Ей хочется узнать, что теперь делать, как им дальше сосуществовать в одном доме, в одном мире — но вместо этого шагает вперед, прижимаясь к его плечу.       — Mi pobre niña… — Бруно обнимает ее, впервые за долгое время. — Ох, милая моя…       Она рыдает — она! Мирабель всегда так гордится своей выдержкой, своей силой духа: к чему лить слезы зря, расправь плечи и делай все, что можешь, но сейчас… Сейчас нужно НЕ делать. И это оказывается самым мучительным.       Они сидят на полу возле ее кровати, звенья одной цепи, связанные друг с другом крепче, чем кто-либо в мире — силой крови — и эта связь самая непреодолимая преграда, которая только может существовать.       — У тебя все будет хорошо, mi buena. У тебя будет долгая, счастливая жизнь, обещаю тебе, — он гладит Мирабель по голове, а она берет его за ладонь и подносит к глазам — очки все еще лежат на столике, да и слезы… Но даже так она видит крошечные царапины и порезы на пальцах.       — Что ты видел на самом деле? — хрипло спрашивает она.       — Этого никогда не случится.       Она поднимает голову и видит ответ в его глазах.       Бруно отводит взгляд первым.       — Это пройдет, — твердо говорит он. — В конце концов… ни у тебя, ни у меня нет амнезии.       Мирабель слабо смеется в ответ, прижимаясь к нему, как в последний раз.       — Это пройдет, — повторяет он, обнимая ее крепче.       А Мирабель вспоминает один из их разговоров — пока между ними не повисла эта недосказанность, эта тайна, известная обоим.       — ...Есть теория… точнее, будет теория, довольно забавная, что миров множество, и мы создаем их сами, делая тот или иной выбор, — Бруно сидит на песке, разрисовывая его странными спиралями. — Ты сегодня утром выпила кофе, а вот Мирабель из другого мира выпила апельсиновый сок. Ты надела голубую юбку, а Мирабель из другого мира — зеленую. Или желтую.       — Цвет юбки меняет мир? Серьезно? — Мирабель смеется.       — Не цвет юбки, а выбор. В результате, есть миллиард разных Мирабель с самыми разными жизнями, — Бруно рисует кружочек с расходящимися от него в разные стороны линиями, каждая из которых заканчивается новым кружочком и новыми линиями…       — Как-то… жутковато.       — А по-моему, весьма обнадеживает. Всегда можно подумать: «Эй, ну Бруно-из-другого-мира в такой ситуации не окажется» и порадоваться за свою копию. — Бруно неловко улыбается, ерошит волосы. — Во всяком случае, меня это иногда утешало… Эй, это не значит, что нужно виснуть на шее у своего дряхлого tio!       Мирабель с хохотом обхватывает его за плечи и роняет на песок.       — Скажи спасибо, что в этом мире тебя не услышали моя мама или тетя Пеппа! Вы одного возраста, — поддразнивает она, положив голову ему на плечо.       — О… верно. Прости меня, Бруно-из-другого-мира, тебе наверняка грозит беда! — Бруно смеется, глядя ей в глаза…       — Как ты думаешь, — Мирабель возвращается в настоящее. Горло сухое, словно она идет по пустыне под палящим солнцем. — А в каком-нибудь другом мире…       — Может быть. Я… не знаю. Не хочу об этом думать. Боюсь об этом думать. — Бруно вздрагивает и, освободив ладонь из ее захвата, бросает за плечо соль. Мирабель кивает, понимая его чувства.       — Разве что… — она настороженно вздрагивает, с надеждой глядя на Бруно. А тот смотрит куда-то вдаль, сквозь нее, сквозь стены Каситы. — Разве что где-то есть мир, где у Альмы и Педро Мадригаль было двое, а не трое детей: две девочки, у одной из которых родилась прекрасная дочь по имени Мирабель. А на другом краю Энканто растет странный, угрюмый мальчик, от которого стараются держаться подальше, настолько он нелюдимый…       Бруно замолкает, смаргивает и устало пожимает плечами.       — И они будут счастливы? — тихо спрашивает Мирабель.       — Да.       Бруно размыкает объятия и поднимается на ноги, протягивает ей руки.       — Идем. Не стоит сидеть взаперти, cariño. Поверь мне.       И на этот раз это он выводит ее на свет.