Криокинез

Когда пьяные полуживые туши подбрасывают свои пропитанные дешманским спиртом кости ближе к таверне для того, чтобы догнаться благородным винцом и подохнуть прям за стойкой — господина Дилюка то не радует. Чёрствую душу господина Дилюка это априори не могло радовать. Ну не могло и всё, как в колодец плюнуть скромную кашицу из соплей и прочей харчи, и из него же на следующий день прихлёбывать, радужно закатывая глазные яблоки. Ножки не складывались гармошкой от готовности плясать вальс в два па, а, скорее, скрючивались от душащей ауры перегарища, коим провонял весь деревянный настил и бедные слои черепицы. Остроумность некоторых шуток, скользящих по помещению на хребте зелёного змия, поднимала заперчатанные руки и заставляла чуть ли не проламывать самому себе черепушку — до того мерзкий коктейль фольклора и пошлости. Дилюк же мастерски вертел всю ситуацию вокруг себя — вертел шейкером. Отрешённо. Управлялся с рюмками двумя стройными пальчиками, пока очередная измазанная слюнями свиная рожа возбуждённо пыхтела напротив, ожидая порцию чёрного пойла. Её он тоже вертел. Беспощадно. Как чёрт, тот всосал всё до последней капли, отвратно причмокивая, и откинулся копытцами обратно в нетрезвую толпу. Сегодняшний вечер обещал быть поистине интеллектуальным, как и все прошлые, впрочем — гении математических исчислений гребли говно лопатой и кидали в огород иным гениям здешней пьяной общины. Вопросы с лопаты были таковы: в количестве скольких штук за вечер научные деятели воспроизводят дилдо на верстаке. Алхимики за соседним столиком чуть не схватили за блошиный хвост сердечный приступ, ведь где оно видано, чтоб их благородные открытия в великой надрывающейся по швам науке относили к таким непотребствам? Альбедо точно видел. Альбедо видел. Кладя руку на сердце, скрипя проржавевшими от усталости шестерёнками в извилинах, Дилюк отправил очередной наполненный бокал по стойке. Оторвал как не от себя и откланялся. Не в прямом смысле, конечно же. Глазами. Кто-то оперативно прочитал жест и благословил коленями пол, спустив молочную пенку в штаны. В погребе наедине с запломбированными бочками и ящиками он провёл точно больше, чем нужно. Возможно, какой-нибудь мудозвон с изумрудными косичками уже сам залез за прилавок и как следует ублажил себя лишними бутылками. А может быть… Может быть, может быть. Однако, никаких поросячьих визгов не слышалось, да и трелей на божественной балалайке тоже, поэтому Рагнвиндр, не торопясь, смакуя момент последнего сопряжения чистого священного воздуха с лёгкими, разобрался с накладными и буквально вылился обратно в сучий дом. В сучий кошмар. Облегчение прошило от пятой точки до мозжечка — знакомых образин на пороге не было, как и того конченого элементального крио выброса, коим господина душило просто до невъебических размеров. В штанах тоже. Дражайших завсегдатаев вдруг заметно поубавилось и Дилюк невольно призадумался, сколько он в действительности раструсил времени в сыром подвале, обжимаясь с бумажками и холодной сосной заместо того, чтобы доблестно выполнять свою работу и с аппетитом занюхивать все сорта потных рубашек. Тут вам и Бри де Мо, и Вьё Булонь на блюдечке. Кажется, минуты сменились сутками — последние беспробудные, с целую вечность хватаясь руками за всё что в глазах смеет проплывать, вываливаются на улицу. Такая задачка была явно предназначена лишь для высших умов, ведь дверь открылась только благодаря титановому лбу мондштадского Моисея. Наступила благовейная тишина. Сколько часов прошло? Дней? Какое ныне время? Время, когда Рагнвиндр запер всё на ключ, заботливо убрав слюни с остатками вина с пола, и собрался проветрить едкие зловония перед уходом. Завтра, а если точнее, уже сегодня, Чарльз наконец-то соизволил выйти и принять смену, и должен он был донести свои сонные сусалы через часик-полтора. Дилюка расклад не удовлетворил. Звёзды шептали идти домой, по пути застряв перекинуться парой слов с виноградниками. Ключи от главного входа тот решил оставить за лозой. Пусть не разжимает булки, ищет. Распахнув обе двери помещения — сквозняк тут точно не помешает — Дилюк облокотился спиной о повидавшую жизнь стойку. Сегодня на ней десяток раз было пролито драгоценнейшее пойло, а про остальные дни даже спрашивать не стоило. От мыслей о бренности мира сего Дилюка отвлёк лёгкий топот сапог. Рот уже сам открылся, чтобы недовольно гаркнуть на направляющуюся к таверне пьянь, а потом вынужденно захлопнулся при виде наряженного в деревенскую гадалку павлина, причалившего лапти прямо в проходе. В принципе, какая была разница, но к этой пьяни Дилюк дышал как минимум не ровно. Он бы сказал, признаясь, что даже слишком не ровно — скакал сайгаком по ухабинам и выбоинам. — По бокальчику? — спросил Кэйа, в привычной манере жадно стреляя глазами по светлому приталенному жилету. Очевидно, видел он такие наряды редко, как и в целом Дилюка на рабочем месте. Да, вечер поистине интересный. Дилюк проигнорировал вопрос. Отмахнулся как от навозной мухи и отвернул голову под катастрофическим углом, только чтоб не видеть фигуру. — Господин Дилюк, где же запропастился многоуважаемый Чарльз? Разве не он должен делать всю работу за вас? Кэйа был чертовски настойчив. Род фазановых, класс «синеволосая занозистая холера». И сейчас, доблестно показывая всё рыцарское существо от нахального взгляда до вставшего из ножен в строй меча, он довольно-таки быстро приближался. Это не учения. То была настоящая тревога, узлом свернувшая внутренние органы. Под ремнём стало неудобно. Ладони, обряженные в беспалые перчатки, упали по обеим сторонам от Рагнвиндра, заключив того в клетку. Плевать всем на то, что Дилюка в ярости две спички не остановят. Кого это интересовало, если за километр витала однозначная аура — феникс останется почивать в гнездовье. — Долго будешь меня игнорировать? — слишком приторно промурчал на ушко капитан, вжимаясь своими тазовыми костяшками в чужие. Дилюк подался в ответ вперёд, проклиная всех существующих адских блядей за свою несдержанность. Он умудрился протечь как ржавая фабричная труба от одного лишь гадского взгляда Кэйи. Глубокий синий пронзал насквозь, иногда в самом прямом смысле. Их возбуждённые члены тесно терлись друг о друга, и даже через лишние предметы гардероба ощущалось, насколько стойким может оказаться притяжение друг к другу. — Я пришёл, подумав, что у тебя был уж слишком тяжёлый день. Я прекрасно знаю, с кем тебе приходится иногда работать, или, будет точнее, с подобием чего. Кэйа припал ртом к потной шее, не принимая во внимание никаких жалких попыток возразить. Дилюк и впрямь не особо старался, мгновенно пуская все внутренние цепи на самотёчное падение. — Лишь хочу расслабить тебя и твою дорогую дырочку, а ты нос воротишь. — Дорого тебе обойдутся вольности, Альберих, — горячо зашептал вспыхнувший Дилюк. Голову срубило с пьедестала, а кровь застыла, словно желейный кисель, безжизненным комком застревая в сердце, что решительно пропустило удар. Он нетерпеливо впился в тонкие губы, намеренно смыкая челюсти и болезненно прикусывая кожу. Кэйа к неожиданным фокусам привык, но чтоб к слюнявым порывам Рагнвиндра… Да никогда. — Дверь. Быстрее. А нужна была всего лишь одна фраза. Кавалерист с довольной ряхой захлопнул выход и уже направился обратно, по пути сбрасывая с себя мешающуюся меховую накидку и спенсер. Дилюк же звенел пряжкой на всё помещение, как мечом-колоколом долбил — до того охватил жар. Он приспустил брюки, распахнул жилет, закатал по локоть рукава чёрной рубахи, как, блять, на склад с ящиками, чтобы не замараться, и полностью готовый нагнулся, расположившись грудью на барной стойке. Послышался короткий «чпок» — Кэйа далеко не тупой, носил в карманах маленькую колбочку со слизью слаймов. Переработанную, конечно же. Кто хочет отмывать задницу от натуральной – липкой и имеющей свойство свербить в каждой щели? Дилюк сморщился от прохладных тягучих капель, обильно стекающих к его дырочке и дальше по шву. Он выжидающе обернулся головой назад, следя за каждым шагом Кэйи. Тот одним движением собрал излишки, обвёл вход подушечками, смазал остатками свой трепещущий член и потянулся ручкой обратно. — Нет, — Дилюк перехватил запястье с застывшим в воздухе пальцем. Кэйа на то издал приглушённый смешок. Скорее даже не с издёвкой, а с удивлением. — Подготовился для меня? Знал, что приду? — в голосе читалось такое неимоверное наслаждение происходящим, что Рагнвиндра передёрнуло. Только что он буквально создал видимость его животной, практически нездоровой нужды в капитане, его пальцах, члене и воркующем противном голоске. Да какую там видимость, когда глаза горели в предвкушении словно ебучая янтарная вывеска с зазывающей надписью:

«добро пожаловать, мы всегда открыты для вас!»

А сфинктер так и сжимался от нетерпения и дурманящего остатки разума возбуждения, переливающегося через все существующие и Барбатосу известные края. Кэйа раздвинул руками ягодицы, растягивая, сминая кожу и любуясь представшим видом. Членом, чуть ли не рыча, прошёлся между мягких половинок, прижимая плоть сверху большими пальцами. Член Дилюка дёрнулся к животу, а сам обладатель толкнулся бёдрами назад, больше не желая терпеть мучений. Не сейчас. — Ты прекрасен, Люк, — с этими словами на выдохе Альберих сдержанно двинулся вперёд. Его твёрдый влажный член проскользнул наполовину внутрь, как по маслу, заставив брата резко вобрать в себя спасительную порцию воздуха. Дикое чувство заполненности нарастало с каждым пробным движением, Дилюка распирало во всех смыслах этому присущих. Слаймовая эссенция добросовестно справлялась со своей работой, позволяя медленно входить до самого упора. Кэйа игриво облизнулся, мазнув пальцем по тонкой, натянувшейся вокруг члена коже. Тепло разлилось по жилам, одурманивая, подогревая и без того горящие тела. Дилюк, находясь где-то на пороге сознания и познания мира, ощущал нутром каждую неровность и вздутые венки. Сантиметр за сантиметром, за каждым вздохом, за, казалось бы, заботливым поглаживанием поясницы, Рагнвиндр беспросветно потерялся, отдав себя всего Кэйе. Грудная клетка елозила по поверхности, его грубо втрахивали в эту злополучную стойку. Драли, как никогда. Ремни, собачки и прочие металлические застёжки с цацками позвякивали наравне со шлепками о голую кожу. Звуки смешивались в одну субстанцию, сливаясь в пару с ощущениями. Дилюк понял: месть за его же грубость. Раз за разом Кэйа попадал именно по чувствительной точке, задевал её головкой и следом проезжался стволом, долбя по самое основание. Дилюк был бы не Дилюком, если бы всё же сдался и признал, что Альберих — настоящий бузулукский обольститель — так бесподобно, жадно трахает, что глаза видят рассвет на противоположном берегу. Монотонные быстрые движения сводили с ума, неведомые животные импульсы корябали глотку, принуждая высвободить сдерживаемые стоны. И Дилюк высвободил, довольно громко, инстинктивно схватившись ладонями за противоположный край стойки — низ живота внезапно обожгло холодом, словно бесчисленное количество маленьких льдинок пробило слой кожи острыми концами. — Кэйа… Рагнвиндр выдохнул, давясь хриплым стоном и сжимаясь внутри. Мурашки рассыпались по сторонам, концентрируясь по всему торсу и возле стоящего колом члена. Ладонь Кэйи, в наглой манере задрав рубашку, надавливала под пупком, распуская волны холода, резко контрастирующие с температурой пылающего тела. Не сказать, что Дилюку не нравилось, точно не в такой ситуации, когда его растянутую задницу нашпиговывают с удовлетворительно-оптимистическими вздохами. Ледяная коль постепенно становилась приятной. Настолько приятной, тянущей и проникающей змеёй во все нижние органы, что Дилюк невольно выгнулся, вскинув голову к чертогам небес. Член вошёл совершенно под новым углом, выбив из самых недр исключительный протяжный стон. Ещё чуть-чуть, совсем капельку, и из таверны можно будет прорубать прямой ход в Селестию. С волос Дилюка была мгновенно сорвана резинка, распуская пушистый хвост. Алые пряди нашли покой, намотанные и стиснутые в кулак. Рывком за них Кэйа поднял корпус, прижав обомлевшего Рагнвиндра к себе всем телом, и начал вбиваться с новой силой, всё также налегая рукой на нижнюю часть живота и удерживая тяжёлую тушку на месте. В головах обоих была овсяная каша с комочками (см. далее — «пустота»). Дилюк, ощутив странную пульсацию внутри, заарканил член ладонью, став надрачивать точно в такт отрывистым толчкам, и, Архонты, вжался затылком в капитанское плечо так, что тот счёл благоразумным обсосать его открытую шею, как пионерка чупа-чупс, оставляя за собой сразу несколько наливающихся кровью меток. Кэйа задышал чаще, намного чаще – обезумевший пёс в случку. Он убрал ладонь с живота, переместив ту на крепкую грудь, оставляя после себя тонкую ледяную корочку на раскрасневшейся коже, которая тут же начала таять. Холодные капли спускались вниз по лобку, огибая основание и скатываясь к яичкам. От непривычных, щекочущих ощущений, Дилюк вновь сжался, забирая в копилку редкий довольный стон со стороны Кэйи, после чего вцепился свободной рукой в предплечье капитана и с судорожным выдохом излился в свой кулак. Толчки стали совсем рваными. Кэйа прекрасно ощущал чужое наслаждение, сокращающиеся в оргазме мышцы и дрожащие в сладкой агонии конечности. Член горел синим пламенем, сжимаемый жаркими стенками, и кавалерист честно не мог взять в толк: воспользовался ли брат Глазом Бога или только у него от перевозбуждения меркнет в очах и горят пенисы? С отчаянным всхлипом он выстрелил на поражение следом, заканчивая звонким шлепком кожи о кожу и заполняя Дилюка семенем глубоко внутри. Стойка таверны почувствовала на себе нечто новое, белёсое и вязкое, но не в понимании привычной харчи, а Чарльз так и не смог расшевелить серое вещество – какой полуночный нефрит господин Дилюк настолько плодотворно поцеловал лбом, чтоб добровольно вызваться заменить его ещё на один день?