Антерос (Anteros)

Великий Красный Дракон мертв. Запах меди и соли неистово жалит обе пары легких. Уилл дрожит. Ганнибал изо всех сил пытается не следовать его примеру. Они держатся друг за друга так отчаянно, словно другой, тот, напротив – продолжение собственной линии жизни каждого из них. Если бы они были честнее с самими собой, то признали бы, что так всегда и было. Ганнибал ждет, как ждал и прежде. Как ждал каждую секунду, каждое мгновение того их бесконечного пятилетнего танца, что привел их в здесь и сейчас. Привел к моменту, в котором они покрыты кровью своей жертвы, в котором Уилл стоит рядом с ним с безудержной, потрясенной улыбкой на губах, вцепляясь в него, обнимая его. К моменту, когда Ганнибалу было дозволено увидеть, как робкая, едва тлеющая искорка огня в глазах Уилла превратилась в жаркое пламя пожарища. Ничего прекраснее Ганнибал еще не видел. Губы Уилла приоткрываются. Он так болезненно близко, что тело Ганнибала ноет гораздо сильнее, чем может когда-нибудь заболеть от полученных травм. Ганнибал не может отвести глаз от его лица. И не собирается даже пытаться. Уилл видит его, и скрывать уже больше нечего. – Ты меня любишь. Это не вопрос и от него не ждут ответа, но Ганнибал все же отвечает: – Да. В глазах Уилла понимание и яркие, вспыхивающие алыми светлячками, искры. — Ты сделаешь все, о чем я тебя попрошу, — говорит он, прижимаясь еще ближе. Грудь к груди, сердцебиение к сердцебиению. И это тоже не вопрос. Ганнибал не может не ответить. –Да. Он произносит это практически благоговейно, и короткое слово звучит как стон и шепот, и глаза Уилла устремлены на него в поисках лжи, не находя ни грана. Лишь Ганнибал, отчаянно обнаженный перед ним, отбросивший ради него все бесконечные маски и такой безумно близкий. В глазах Уилла пускает корни страх. В груди Ганнибала тлеет искра надежды. Ему любопытно, что страшит Уилла. Страх ли это того, о чем он собирается просить? Боится ли он, что Ганнибал подчинится, или его пугает собственное нежелание этого? Или это боязнь самого себя, потому что ему слишком нравится то, о чем он собирается попросить? Ганнибал не знает. Он никогда не мог предсказать Уилла Грэма. Теперь он никогда уже не сможет его предсказать. Но он надеется понять. Это почти больно. Надежда - опасная вещь. Она остра и вонзается раскаленной иглой в то место на его груди, где покоится подбородок Уилла и выжигает каждую клеточку кожи, к которой он прикасается. Надежда опасна в своей хрупкости, как та самая чайная чашка, что бесконечно разбивалась, чинилась, и снова рассыпалась на острые, жалящие, безжалостно вскрывающие их обоих осколки. Это чашка, балансирующая на краю утеса. Так же, как и они сейчас. Надежда опасна, и Ганнибал это знает. Но, глядя в глаза Уиллу и видя отголоски той же восхищённой улыбки, что цвела на его губах, когда они выпотрошили Доллархайда, он не может не надеяться. Уилл прижимается теснее, так, что Ганнибал перестает дышать, словно боясь, что Уилл исчезнет от его малейшего движения. Он крепче сжимает его, ожидая, что в любой момент Уилл растечется жаркой кровью в его руках, истает, развеется ​​призрачным дымом, но Грэм все еще здесь, такой близкий, что запах меди, и соли, и крови исчезает, и целый мир схлопывается до него, единственно ценного, отсекая все лишнее. Ладони Уилла обхватывают его лицо, лоб прижимается ко лбу, губы Уилла так близко, что касаются его собственных. Это не поцелуй, и все равно это в миллион раз больше, чем Ганнибал когда-либо смел надеяться. Ганнибал не должен надеяться. Но он не может удержаться. – Если ты любишь меня... – Уилл наклоняет голову, закрывая глаза, не отступая ни на дюйм, и Ганнибал чувствует мягкость его губ. Пальцы Уилла, словно когти, касаются кожи. – Если ты любишь меня – прыгай. Это их финал, и он забирает весь воздух из легких Ганнибала. Несмотря ни на что, вопреки боли в теле, вопреки свежей ране в сердце, вопреки самому неприятию мысли покончить с собой, Ганнибал гладит затылок Уилла, зарываясь пальцами между влажных кудрей, и целует высокий лоб. Тихо улыбается в поцелуй. Его разрывает между собственной гордостью и наивысшей степенью любви, которую он когда-либо испытывал. Вероятно, слово "боготворение" куда лучше описало бы то нагромождение противоречивых чувств, что бунтуют внутри него. Его Гневный Бог. – Просите, и дано будет вам— шепчет он, отходя ближе к краю утеса. Он не оглядывается, ощущая удовлетворенные взгляды Фурий в спину, и теплое, влажное дыхание Цербера, готового вонзить зубы ему в горло. Позади него Уилл едва удерживается на месте. Ночь безмолвна и единственный звук в ней — это волны и ветер, да их тяжелое, болезненное дыхание. Ганнибал улыбается, когда ветер ласкает его лицо. В любой другой миг собственной истории ему была бы противна мысль о самоубийстве. Но теперь нет, потому что сейчас не он берет и не он предлагает. Уилл велит ему. Это его замысел. И это куда более интимно, чем его руки на горле Ганнибала. Это он сам, целиком, внутри тела, разума и сердца, полностью поглотивший его, заразивший его мозг и душу, подобно грибнице. Ганнибал пал к его ногам, и Уиллу уже даже не нужно прикасаться, чтобы лишить его жизни. Это гордость, любовь и безграничная радость поклонения. Ганнибал делает еще шаг к краю обрыва. Чтобы чашка упала, нужно лишь немного ее подтолкнуть. Становление Уилла превзошло все, что представлял себе Ганнибал, превзошло все, на что он когда-либо надеялся. Его творение, могущественное и яростное. Не добыча, не охотник, но много, много большее. Он – его разгневанный бог, и кто, как не Ганнибал, его самый верный служитель, заслуживает чести испытать, увидеть и принять чистый гнев его во всей его славе. Ганнибал молча смотрит, как небо и волны сталкиваются у горизонта, стоя спиной к Уиллу, застывшему в причудливом союзе пытки и милосердия. Ему не нужно спрашивать Уилла о причинах. Он и так знает ответ. Мне было любопытно, что ты будешь делать. Улыбка Ганнибала становится шире. Глаза Уилла болят, залитые алым. Он не может заставить себя закрыть их. Он не может заставить себя потерять хоть одно мгновение Ганнибала, мгновение, за которое тот может исчезнуть. И он мог бы попросить его не делать этого. Он мог попросить его не прыгать сейчас. – Ганнибал, — зовет Уилл, но мужчина не оборачивается, лишь едва заметно поводит головой. Он даже не поворачивается в профиль, но этого достаточно, чтобы дать понять, что Уилл приковал к себе все его внимание (и был ли период в их совместной истории, когда было иначе?). Воздух тяжелый, почти густой, и отголоски церковных песнопений звучат в нем. Это праведно. Это справедливо. Справедливо дать Ганнибалу услышать его признание, и унести его с собой на дно моря. Уилл больше не сдерживается, и слезы, вызванные, быть может, тем, что он так долго держал глаза открытыми, стекают по щекам и кропят землю розоватыми каплями, смешавшись с кровью на его лице. Не верь ни единому слову, ни единому миру, в котором он попытается убедить тебя остановить его. Он будет юлить и манипулировать, как манипулировал каждой секундой твоей жизни, каждой твоей мыслью и стремлением разума. Он слишком хорошо знает, что Ганнибал попытается выпутаться из этой ситуации, если только он позволит ему, и мысленно готов к тому, что Лектер сейчас откроет свой жадный рот, полный сладкого, манящего яда. Ганнибал молчит. Голос Уилла едва слышен, когда он произносит: – Это прекрасно. Прежде чем обернуться, Ганнибал невольно задается вопросом, собирается ли Аид и в этот раз забрать себе Эвридику. И кто из них Эвридика в этот раз. Они смотрят друг другу в глаза, и сердца останавливаются, и Уилл вздрагивает, накрытый волной эмоций, что впервые так уязвимо брошены к его ногам вместе с изодранным в лоскуты человеческим костюмом. Это горькое подношение, и это лишь аперитив, за которым скрыта феерия будущего пира. — Ты когда-нибудь слышал об Орфее и Эвридике? — говорит Ганнибал, и Уиллу хочется смеяться, но ему не хватает воздуха, и его щека горит от боли. Ну конечно, даже в этот момент Ганнибал приводит греков. Уилл молча улыбается и не отвечает. Он помнит. Орфей оглянется, и Аид уведет его возлюбленную. Эвридика вернется в царство мертвых, Орфей – в мир живых. Они разделены, и судьба Орфея – сожаления, до самой его смерти от руки менад. – Если бы словами было возможно описать то, что я чувствую к тебе, Уилл, я бы сказал тебе. Но я надеюсь, этого достаточно, чтобы ты увидел. Ганнибал замолкает и улыбается, широко, во все острые, окровавленные зубы и во все свое безграничное обожание, и Уилл вздрагивает, и вселенная вдруг оглушительно разлетается вдребезги, расколотая этим беззвучным признанием, и чашка снова разбивается с оглушающим звоном, и Ганнибала уже нет на утесе. Уилл смотрит и видит. – Зачем ты это сделал? — спрашивает его собственный голос, эхом отдающийся в церкви их общего Дворца Памяти. – Потому что мне было любопытно, что ты будешь делать, – голос Ганнибала глухо прокатывается под его ногами, отдаваясь эхом в мрачных катакомбах капеллы. Уилл все же смеется, и боль больше не имеет значения. Он не может поверить, насколько невыносим Ганнибал, и как сильно он сам все равно его любит. Проходит меньше мгновения, и Уилл бросается за ним в погоню.