Softcore

      Реагировать на её слова как-то иначе у него не получается. Тяжелый сокрушенный вздох вырывается у него даже раньше, чем до него доходит осознание сказанного: она не может, она устала, их брак перестал представлять из себя то, что было шесть лет назад. Она сказала, что он изменился, она говорила об этом едва не плача, прижимая ладони к своей маленькой груди и сидя напротив. Он впервые видел её такой далекой, казалось между ними пролегла пропасть в несколько лет: она всё такая же красивая и умная, смотрела на него как на чужого, не в силах сказать о том, что сожалеет. Она плакала, потому что жалела о проведенном в пустую времени, так ему казалось. Конечно, Эрико говорила, что счастлива о тех годах, что они провели вместе, что он подарил ей дочь, семью, о которой она так мечтала и что он первый мужчина, кто смог открыть в ней нежности больше, чем кто-либо до этого. Он научил её быть любимой, быть верной и заботливой супругой, которая поддержит несмотря не на что — она говорила эти слова сжимая свое снятое обручальное кольцо. Чудесные дни, проведенные вместе, урок, что быть женой полицейского это огромный труд.       Самое жестокое во всей этой ситуации было то, что он не ожидал этого разговора сейчас. Он ждал его тогда — когда L еще был жив, когда гонка за Кирой представляла из себя один сплошной круг ада, на котором их никто не защитит. Он спал и видел, как Эрико собирает вещи, как смотрит на него с болезненным укором, забирая дочку, маленького Изуми. Он допускал это, когда беды можно было ждать откуда угодно, как если бы они жили на ядерной бомбе, которая в любой момент готова взорваться. И вот, её наконец обезвредили, личность Киры раскрыли и опасность миновала… а затем их уютный крохотный дом сносит ураган.       Пережить так много лишь ради того, чтобы услышать «я так больше не могу» — это жестоко.       И сидя перед ней, в костюме, после похорон, видя и слыша, как с каждым словом она становится от него все дальше и дальше, смотрит на собранные чемоданы у двери, на документы на столе и на открытые комнаты детских, которые были пусты. Стоила ли его борьба за справедливость всего этого? Видеть, как любимая женщина, ради которой он пытался спасти весь этот мир, дрожащими пальцами кладет свое кольцо поверх свидетельства о разводе, как она заправляет длинные прядки волос и даже не смотрит на него.       Эрико уходит бесшумно, она не оборачивается, не останавливается даже на секунду, чтобы задуматься, чтобы подарить ему хотя бы один шанс на прощание, который он заслужил. Она исчезает из его жизни так же стремительно, как он принимает решение уехать. К черту этот город, к черту эти одинокие стены, которые давят на него безмолвной насмешкой, к черту место, где он так легко смог довериться людям, что его обманули.       Он вздыхает еще раз. Еще. И ещё. И так продолжается, пока по его небритым щекам не начинают течь злые слезы, пока он не закрывает лицо ладонями не ломается пополам, сгибаясь. Он переворачивает кофейный стол, отправляя его в стену — тонкое колечко мерцает при свете ламп и закатывается в угол; переворачивает кресло, стул, роняет комод и кричит во внутрь себя, вцепляясь в свои короткие волосы. Справедливость в обмен на несправедливость. Она не посмотрела на него, не попросила прощения, она просто ушла, соврав ему обо всем, но мог ли он её в чем-то винить? Жить в постоянном страхе перед смертью, судорожно держать детей за руку, бояться отпускать их в школу и забирать после работы. Айзава надеялся лишь на то, что после того как они поймают Киру, им станет немного попроще. Что с трудом, но они переступят через этот этап, войдут в новый и этот безрадостный период их жизни канет в лету.       Но видимо судьба решила, что в новом этапе их жизни для Сюити нет места. Их личный мир недостаточно большой для них троих: его, её и работы в полиции. Она даже не пыталась уговорить его бросить эту работу, они оба знали, что он это не сделает, что он не изменится, что создавать обложку счастливой и комфортной семейной жизни ей по-прежнему придется в одиночку. Нет, пожалуй, он вообще не мог её в чем-то винить.       И вот тогда до него доходит осознание сказанного: её нет. Она стерла свой контакт из его телефона, чтобы он не смог уговорить её вернуться; она забрала все общие фотографии, чтобы не делать ему больно напоминанием о себе; она забрала даже свой запах, свое присутствие, свое внимание через записки на холодильнике, оставив лишь одну.       Его глаза расширились, он опустил руки, когда начал сметать весь хлам с полок в картонные коробки, чтобы потом его выбросить. Коробка с грохотом упала на пол, что-то внутри разбилось, несколько книг выпали, перевалившись за борт и раскрывшись посередине. Он опустил взгляд, посмотрел на первую строчку из книги и прислонился к окну, чувствуя, как его начинает клонить в сон.              Вокруг бегали люди, которых до этого Айзава не встречал. Здесь были не только члены СПК, но и другие агенты, у всех у них были бейджи, яркие вытянутые лица, светлые или темные волосы. Он даже опешил, когда на него вдруг налетела девушка с яркими рыжими волосами. Она посмотрела на него оценивающим взглядом, прижимая к груди кейс с какими-то документами и посмотрев на Джованни за его спиной, побежала дальше, не говоря ни слова. Ниа сидел прямо посреди всей этой суеты, раскладывая карточный домик. В прошлый раз, когда он здесь был, его приняли, мягко говоря, не самым теплым образом. И тогда, глядя на этого ребенка — Айзава был уверен, что Ниа не больше тринадцати, — он подумал: «быть не может», а потом ощутил легкий укор совести. Так же он думал и об L, и даже о Лайте. Стоило признать, что он совершенно не умеет судить о людях по их внешности.       Люди, снующие мимо, ползли как черепахи, когда проходили мимо парня и только минуя — набирали скорость, что-то крича друг другу. Он неплохо говорил по-английски, но во всей этой суматохе и какофонии звуков, разобрать что-либо было просто невозможным.       — Мистер Айзава, рад вас снова видеть, — в знак приветствия, Ниа поднял повернутую к нему червовую карту. — Джованни, можешь идти.       — Хорошо, я пойду помогу Линдер. Она собралась в одиночку перетащить центр в грузовик, так что, если понадобится моя помощь…       — Я понял, иди.       — Покидаете Японию? — ему приходится встать к Ниа практически вплотную, потому что расслышать голоса друг друга в таком потоке больше походит на насилие над собой.       — Дело Киры раскрыто, СПК больше нет необходимости существовать и уж тем более находиться в Японии. Агенты вернутся на свои посты, союз расформируют и жизнь каждого теперь пойдет своим чередом. Поэтому, господин Айзава, я разрешил вам сюда прийти — это последняя наша с вами встреча.       — Вернетесь в США?       — Агенты ФБР — да, насчет остальных я не знаю.       — А ты? — он смотрит в эту яркую белоснежную макушку, подмечает несколько выбивающихся прядок и испытывает желание, которое обычно приходит на ум только пьяным лицам — зарыться пальцами в эту копну волос, проверить, настолько ли они мягкие, какими выглядят со стороны. — Тоже вернешься в штаты? Прости, если этот вопрос кажется…       — Провокационным? — Ниа задирает на него голову и Айзава прячет взгляд, фокусируясь на горящих мониторах с данными. Он чувствует, как Ривер смотрит на него долгие несколько секунд, пока на периферии он не улавливает легкое движение руки — Нейт накручивает светлую прядку на палец, опуская взгляд. Он долго что-то обдумывал, прежде чем продолжить. — Возможно. Я родом из другой страны, но я не уверен, что хочу в нее возвращаться. Может быть, меня ждет абсолютно другое будущее.       — Я думал, что после того как вы закроете дело, СПК переформируют во что-то другое.       — Вроде детективного агентства? — спрашивает Ниа.       — Да, ведь твои способности схожи с L… Я думал, что когда всё закончится, ты продолжишь его дело.       — Может быть и такое, но пока, признаться, я не горю желанием чем-то заниматься.       — Серьезно? Мне казалось, ты был кем-то вроде наследника, или…       — Мистер Айзава, вы задаете слишком много разоблачающих вопросов.       — Простите, - он оглядывается по сторонам. — Знаешь, я просто хотел попрощаться. Я тоже решил уехать, не из Японии, конечно, но сменить обстановку мне точно не помешает.       И это неловкое молчание, что повисает между ними. От рябящих мониторов быстро устают глаза, он переводит взгляд на потолок, увешанный проводами, спускается вдоль задернутых красных штор. Место, в котором располагался штаб СПК не было ему известно. Как и в прошлый раз, его встретил Джованни, надев на него непроницаемые очки и снял он их, только когда они уже оказались внутри здания. Столько скрытности и серьезной подготовки, о которой никто из полиции даже и не задумывался. Впрочем, очевидно, что они были куда тупее, раз упустили самые простые вещи из-под носа. В конце концов, он расценивает чужое молчание заместо ответа, но не успевает сделать и шага, как Ниа отвечает, заканчивая карточную башню.       — Знаете, Джованни и Лестер притащили в штаб огромную капсульную кофемашину, у которой дежурили больше, чем в головном центре.       — Да? — он удивленно поднимает брови, не ожидая, что Ниа вообще заговорит об этом.       — Позвольте на прощание угостить вас кофе, господин Айзава?              В полный рост Ниа едва-едва достает ему до подбородка. Белоснежная макушка мелькает у него перед носом при каждом шаге, мерцает своими серебрящимися от холодного света прядками, манит, чтобы прикоснуться. Ривер держит спину ровно, в отличии от того, как он сидел; кутается в свою пижамную рубашку, скрещивая руки на груди и отводит его в небольшую кофейную зону, расположенную в маленьком помещении. За счет того, что весь штаб СПК в принципе представлял из себя большую четырехкомнатную квартиру, он быстро понимает, что по задумке архитектора эта каморка наверняка служила в роли небольшой кладовой. Это становится понятно по дырам в стенах, видимо, от гардеробных перекладин и по отсутствию нормального освещения. Окон, логично предположить, здесь и не должно быть.       Здесь гораздо тише, намного — когда Ниа закрывает за ними дверь, пальцем указывая на стулья. Айзава присаживается, скидывает с себя пальто на спинку кресла, и упирается локтями в стол, смотря перед собой. В голове у него все еще крутились мысли о том, что ему делать дальше. Билет был куплен, вещи собраны — он уедет в Осаку, там у него есть знакомый начальник полиции, который согласился устроить его к себе, к тому же там родители, а он давно обещал их навестить.       — Значит, вы решили уехать? — Ниа спрашивает, выдвигая глубокий кухонный ящик, Айзава отсюда видел, что он был доверху наполнен пачками с капсулами. — Особые предпочтения?       — Эспрессо? — отвечает он. Ниа кивает, извлекает две цилиндрические коробочки, одна из которых насыщенно фиолетового цвета. Он видел такие на их бывшей штаб-квартире, такие использовал Ватари, когда готовил кофе для L. Горячий шоколад, кажется. — А насчет переезда — да, решил. — он колеблется не так уж и долго, сжимая в кулаки ладони и наконец озвучивает то, что в собственной голове старался обходить стороной. — Моя семья распалась, жена забрала двух детей и ушла… Сказала, что благодарна мне за долгие тринадцать лет, убеждала, что всё это было не напрасно… а затем собрала вещи, детей и ушла.       — Мне очень жаль.       — Да уж, вот только похоже, что всё было действительно напрасно. Тринадцать лет семейной жизни и шесть для поимки Киры. Она спросила, стоило ли оно того? И я не задумываясь ответил, что, конечно стоило, ведь теперь все мы будем в безопасности, все вернется на свои круги. Эрико, так её зовут, она расплакалась и сказала, что больше не хочет пытаться что-то доказывать. Вот я и думаю, а был ли во всем этом хоть какой-то смысл? Что я получил, кроме мира, где больше нет Киры? Ничего.       Когда до него доходит горьковатый запах кофе, он наконец отрывается от созерцания пустоты перед собой. Переводит взгляд на Ниа, который по-прежнему стоит к нему спиной и даже чувствует легкий укол не то совести, не то голос собственного мужества — что он пытается объяснить восемнадцатилетнему ребенку? Даже если тот и распутал безумно сложное дело, это не дает ему понимания взрослых взаимоотношений, парень может знать о том, как должно быть, как работает психика и все прочие психологические приемы. Но у него за плечами нету семейного опыта, он не знает, каково это иметь детей, любящую супругу и каково это чувствовать, когда ты их теряешь. Когда она просто уходит, будто между вами ничего и не было.       — Это не было напрасным, господин Айзава. Если для вас все эти воспоминания о прошлом что-то значат, если наличие семьи в вашей жизни оказало на вас непосредственное влияние, это уже не может называться бессмыслицей. А что касается дела — может, вы и не получили почестей и благодарностей, но вы добились свободы для тех, кто все это время мог жить в страхе. Может, вы и не оказали желаемого влияния на свою семью, но вы спасли тех, кто в этом нуждался.       — Свободу им подарило СПК, а не мы. Ты правильно сказал в тот день, мы всё это время просто топтались на месте, не обращая внимание на очевидное.       — Да, — согласился Ниа и наконец повернулся к нему лицом. Он смотрел ему прямо в глаза и от этого взгляда Айзава ощутил, как сомневается в своих недавних доводах. Его взгляд был серьезным, лишенный всякой юности, это не был взгляд ребенка, это был взгляд человека, который уверен и знает то, о чем он говорит. — Я действительно так вам и сказал, но это не значит, что вы ничего для нас не сделали. Если бы вы не пришли сюда в тот день и не заявили обо всем, возможно, нам бы потребовалось больше времени, возможно, я бы не убедился во всем окончательно. Тогда бы у Киры появилось больше времени, и он смог всё спланировать куда тщательнее, не допуская своих ошибок. Вам, и только благодаря вам, этого удалось избежать. Возможно, вы этого пока не понимаете, но поверьте, даже то, что вы назвали очевидное, не делает ваши выводы или поступки лишенными смысла. Почему вся ваша группа так любит ставить под сомнения мои слова?       — Что?       — В тот раз, в Дайкоку. Я два раза повторил, что никто не умрет и всё равно никто не слушал.       — Тогда мы все переживали за свои жизни.       Ниа вздыхает, кажется, впервые на его памяти. Нейт прикрывает глаза и тихо вздыхает, скрещивая руки на груди.       — Если я что-то говорю, то не просто так. Если я говорю, что вы подарили людям свободу, то это не потому что я просто хочу вас утешить.       — А ты хочешь меня утешить?       — Я предложил вам кофе, хотя обычно я так не делаю.       Он отводит взгляд, накручивая прядку на кончик пальца и Айзава видит его профиль: вздернутый кончик носа, припухлые юношеские губы и длинные ресницы, за движением которых он следит как завороженный. Нейтан был по-мальчишески красив и наверняка, в будущем, когда он подрастет — излишняя юность уйдет, мягкие черты лица обретут большую четкость и он больше не будет похож на ребенка.       Ему честно приходится держать в голове, что парню перед ним восемнадцать, что ему два года до совершеннолетия по японским законам.       — Прости, обычно я тоже не допытываюсь до окружающих с глупыми вопросами.       — Ваши вопросы вовсе не глупые, господин Айзава. Вам трудно, я могу вас понять, пусть и не в той мере, в которой необходимо. Но поверьте, я знаю, что такое терять.       И ведь точно. Насколько он знает, Ниа и Мелло оба были наследниками L. Ему не было известно, насколько они все были близки, может тот период, проведенный в Доме Вамми, был для Ривера семейным сокровищем, может он даже считал L за отца, кто знает. Так или иначе — верно, Нейтан и в самом деле знает, что такое терять. Из размышлений его вырывает писк кофемашины, оповещающий о готовности. Парень ставит перед ним кружку с напитком, придерживая рукав у локтя и вводит в аппарат следующую капсулу, уже для себя.       Айзава удерживает себя от очередных расспросов, когда подмечает на чужом запястье глубокие шрамы. Ниа уже дал ему понять, что этого делать не стоит, а если он продолжит в том же духе, то его попросту выгонят отсюда вместе с этой несчастной кружкой кофе. Так что, он просто забирает напиток к себе, наполняя рот горячим, но по вкусу очень дорогим напитком.       — Простите, если в тот раз мои слова показались вам грубыми. Опять же, я не собирался вас как-то задеть…       Он удивленно приподнимает брови, когда Ниа заговаривает об этом, тем более, когда парень извиняется, облокачиваясь спиной на кухонную тумбу.       — Я был зол и расстроен тем, что Кира всех вас водит за нос, а вы, словно лопухи, свято внемлете каждому его слову.       — Так это и выглядело, я понимаю.       — «Лопухи», наверное, сейчас тоже было лишним.       И Айзава чувствует, как его губы растягиваются в легкой, снисходительной улыбке. Ниа смотрит на него сквозь белую челку, но на его лице он читает лишь мягкость и желание загладить вину. Он улыбается ему совсем неуверенно.       — Я рад, что ты появился, Ниа. Ведь без тебя и всей этой колкости, которую ты выкладывал на всю группу расследования, мы бы и в самом деле расползлись, тычась носом в землю. Если бы шеф был жив, он бы наверняка захотел пожать тебе руку — это что-то вроде признания.       — Я не очень люблю физический контакт, да и не очень хорошо знал вашего начальника, господина Ягами. Но если бы мне требовалось пожать руку кому-то из вас, то я бы пожал её вам, мистер Айзава, — тихо, почти шепотом сказал Ниа и неловко отвел взгляд, вновь накручивая прядку.       — Я бы не отказался.       Его голос звучал мягче, чем надо, и Айзава сам услышал это. Ниа. С его губ не сходила улыбка, все такая же неуверенная, но до того добрая, что у него защемило где-то под сердцем, когда парень сделал к нему длинный шаг, протягивая руку.       — В таком случае, спасибо за вашу работу, господин Айзава, — сказал Ниа и его серые глаза улыбались изнутри. — Я надеюсь, что у вас всё получится.       С его положения их глаза были почти что напротив друг друга. Он отставляет кружку, смеясь, не рискуя прервать эту хрупкую атмосферу напускной серьезностью — жест совсем не японский и по этикету они должны поклониться друг другу, но он не занудствует, а аккуратно сжимает чужую узкую ладонь.       — Спасибо, Ниа.       Они улыбались друг другу, словно были хорошими друзьями, словно никто из них никогда не подозревал другого, словно никогда и не было той предвзятости к чужим словам. Вблизи Ниа выглядел менее юно, об этом говорили едва заметные из-за недосыпа синяки под глазами, легкие морщинки в уголках и совсем не детский взгляд, как он уже сказал.       Их небольшая секундная заминка прерывается резким толчком со стороны. Он чуть не падает со стула, когда Ниа налетает на него, не устояв на ногах, они оказываются в неловком положении, но у Айзавы не хватает времени, чтобы подумать об этом.       — Землетрясение?       — Да.       Очередной резкий толчок опрокидывает стулья вместе со столом, и он едва успевает подскочить, чтобы не утянуть за собой Ниа, он держит его повыше локтей, то же самое делает и Ривер, вцепившись в него руками. Он слышит звон кружки, как воет металл в конструкции здания, кофемашина издает протяжный звук, оповещая о готовности и в следующий миг слетает на пол, вместе с выдранным из розетки шнуром.       — Нужно встать в дверной проем!       — В Токио ведь здания хорошо укреплены? — Айзава чувствует резкий толчок в спину и не налететь на Ниа, вдавив его своим телом с стену, помогают только вовремя выставленные руки. — Должны ведь…       — Укреплены, — сквозь болезненное шипение подтверждает он и ему приходится придержать Нейтана за талию, прижимая к себе. Таким образом, если с потолка что-то упадет, то парень пострадает минимально. Главное, чтобы ему по башке ничего не прилетело. — Но не так хорошо, как в Сендае.       — Не так хорошо?..       Очередной толчок бросает их прямо в закрытую дверь.       — За последние несколько лет, возведенные здания значительно уступают в прочности наиболее старым. Я… не знаю в каком здании мы находимся.       — Надеюсь в достаточно укрепленном.       Открывая дверь, чудом оказывается то, что никто в этот момент не шел по коридору, потому что дверь распахивается, оглушительно ударяясь о стену. Он чувствует, как Ниа обнимает его одной рукой поперек спины, другой он упирается в дверную раму, перепугано смотря перед собой. Он не говорит, что ему страшно, не жмется ближе, однако взгляд его мечется от предмета к предмету. Гул, что проходится по всей конструкции здания отражается от стен очередным толчком. В этот раз с потолка сыпется металлическая обшивка, побелка, еще какой-то мусор, что поднимает в помещении пыль. В коридоре слышатся чьи-то крики, однако высовываясь, он никого не находит, Ниа за плечо тянет его обратно в дверной проем.       — Какой это этаж?       — Пятьдесят четвертый.       — Черт, — на мгновение толчки становятся мягче. В коридоре с потолка сыпется побелка, падают квадраты пластика и металла, до них доходят рассыпанные кем-то листы бумаги, документы, в этой тряске разглядеть что-то бессмысленно. — Не переживай, в Токио такое довольно часто происходит.       — Одна из причин почему вы хотите уехать?..       — О да.       Толчок. В спину. Резкий.       Он налетает на Ниа, едва успев выставить руку. Так получается, что он нависает прямо над парнем, что смотрит на него своими округлившимся глазами, держа руки на его груди. Он бы подумал, что Ниа сморщился, вжал голову в плечи, но он был настолько низкий, что стоя в полный рост, Айзава оказался к нему лицом к лицу только сильно сгорбившись, тем самым закрывая его от осколков с потолка. На последнее он, конечно, не рассчитывал.       — Прости…       — Ничего…       И вопреки всему, он так и остается в этом положении и что самое странное — Ниа не отворачивается, он смотрит на него своими большими серыми глазами, часто моргает, от попавшей в них пыли. Айзава оказывается так близко, что чувствует запах этих белоснежных волос — не апельсин, как он думал. А он, черт возьми, думал, что они будут пахнуть чем-то кислым.       Пряный запах. Корица.       Её запах.       И он не понимает, что творит, когда наклоняется и целует его. Ниа вздрагивает, так крупно, что он ощущает это через невесомое прикосновение губ и почти сразу же отстраняется. Осознание, как и в прошлый раз, доходит до него с опозданием. Нейтан не дышит, он смотрит испуганно-удивленно, приоткрыв губы и резко убирает руки с его груди.       Теперь он понимает, что натворил.       — О боже, я… Ниа, прости, это…       То, как внезапно Ривер поддается выше, ближе, не целуя, а лишь прикасаясь губами к его, закрывая глаза, заставляет его, взрослого мужчину, растеряться. На секунду. Потому что затем чужие ладони обнимают его лицо и этот поцелуй столь невинен, столь прост и лишенный опыта — Айзава целует его сам. Зарывшись ладонью в мягкие, светлые волосы, вдыхая запах корицы, целуя уже по-настоящему, приникая, сминая, подхватывая мягкие губы, что так неопытно раскрываются навстречу.       — Ниа!       Они отскакивают друг от друга ровно за секунду, как девушка блондинка успевает их застукать. То, что Линдер ничего не видела, Айзава понимает по её взгляду, когда он резко поддается назад. Дверной проем врезается ему между лопаток. Нейтан поджимает губы, вытягиваясь по струнке и практически копируя его позу. Словно пригвожденный, он часто кивает на какой-то её вопрос, вместо того чтобы ответить, и он понимает — губы. И Халле, видимо, расценивает это как страх, она обнимает его плечи совсем по-матерински, коротко кивает и уводит Ниа из комнаты.       Понимание, что толчки прекратились, доходит до него сразу же, как только он делает судорожный вдох, утрамбовывая в голове содеянное. Он поцеловал Ниа. Ниа ответил. Ниа восемнадцать лет.       Пальцы до сих пор помнили какие на ощупь эти светлые пряди. На губах остался горький привкус эспрессо, который Ниа превратил в шоколад.       То, что он так стремительно покидает штаб СПК никого не удивляет. Его никто не останавливает, даже когда Айазава понимает, что оставил свое пальто. Его не окликают, не спрашивают, почему он так тяжело дышит, выйдя на мороз, почему закрывает лицо ладонью и почему, Айзава, ты совершенно не чувствуешь своей вины и стыда?              Когда, спустя две недели, ему на телефон приходит сообщение, он пребывает в состоянии крайнего не стояния. Глаза еле открываются от настойчивой трели уведомлений, голова болит, гудит, словно по ней беспощадно бьют — впрочем, это примерно то, что делали с ним его собственные мысли последние несколько недель. Простуда, акклиматизация, высокая температура на пару с похмельем, он превратился в того себя, каким был в лучшие годы своего студенчества.       Мобильник он находит через звон кружек и упавшего на пол градусника. Краем глаза проверяет не разбился ли и раскрывает глаза чуть шире, смотря на входящие СМС.              

Неизвестный номер

Я слышал, что замок Осака одна из главных

достопримечательностей в Японии

      Что? Что еще за шутки? Чей это номер?        Кто это?

Неизвестный номер

Я складываю одну картину и у меня осталось два незаконченных фрагмента,

паззл только один — как вы думаете, лучше закончить гору или небо?

      Паззл? Внезапная догадка пробила голову деревянной стрелой. Он не хочет знать, отчего именно затряслись его пальцы: от простуды или от внезапного волнения, не хочет, потому что ответ очевиден, и он ему не нравится.       

Неизвестный номер

Небо или гора?

      Гор в Осаке не было, зато было голубое чистое небо, которое каждый раз вызывало у него ассоциации с детством, проведенным у бабушки, с зеленым чаем и свободой, когда ты гоняешь в полях с друзьями. Ответ выглядит нелепо, но тем не менее, он отвечает.        Лучше небо

Неизвестный номер

Тогда встретимся через неделю, мистер Айзава?

             Не может быть. Он улыбается, даже чувствуя, как скулы сводит от боли. Подбирается, садится на кровати, хоть голова и гудит, расфокусированным взглядом смотрит на буквы, очень долго печатает сообщение, потому что не попадает ни на одну из них.        Около замка?

Неизвестный номер

В 16:20

Ниа?

Неизвестный номер

Надеюсь, что всё обойдется без землетрясений

       Я постараюсь оставить их дома

Неизвестный номер

Тогда до встречи у замка, мистер Айзава.

Не болейте, выздоравливайте поскорее

Я не хочу заболеть после поцелуев с вами

Сделаю всё возможное.

Неизвестный номер

Как серьезно,

Хорошо…