Целый и невредимый

С криком, застрявшим в горле, Камило резко проснулся, сжимая простыню в руках так крепко, что костяшки пальцев побелели. Он тяжело дышал, его сердце бешено колотилось, угрожая выскочить прямо из груди, и он чувствовал, как холодный пот липнет к коже вместе с влажной ночной рубашкой. Зажмурив глаза, он попытался сосредоточиться на своём дыхании, чтобы взять его под контроль, но как только его глаза закрылись, разбудивший его кошмар повторился вновь. Когда он отпустил одеяло, его руки дрожали. Он резко провёл ими по лицу, как будто пытался физически избавиться от этих неприятных картинок в своём сознании, но безрезультатно. Расстроенный, он прижал ладони к глазам и тихо заскулил. Камило не хотелось признаваться в этом, но он был напуган. Рационально он понимал, что его сон был всего лишь сном, плодом его воображения, чем-то, что случайно пришло ему в голову. Но это казалось таким реальным, и страх остался, тошнота всё ещё переполняла его. Ещё некоторое время Камило пытался успокоиться и снова заснуть. Он не знал, что ещё он мог сделать. В конце концов, ему было пятнадцать лет — он не мог просто встать, пойти к маме с папой и попросить, чтобы он остался у них до конца ночи. Кроме того, это только обеспокоило бы его маму, а он этого не хотел. Нет, он должен был справиться с этим сам. Только, увы, как бы он ни старался, он просто не мог расслабиться. Ещё через несколько минут ему показалось, что комната приближается к нему. Тьма поглотила его. А потом снова появились эти лица. Острые зубы и горящие глаза. Когти, которые тянулись к нему. Ужасный смех, от которого до сих пор звенело в ушах. Камило сел и вскочил с кровати. По пути к двери спальни одеяло запуталось у него в ногах, чуть не заставив его споткнуться и упасть; это только заставило его испугаться ещё больше. Взвизгнув, он сорвал одеяло с ног и выбежал из комнаты, закрыв за собой дверь так быстро, но тихо, как только мог. Наконец выйдя на улицу, Камило прижался лбом к двери, крепко сжимая дверную ручку, отчего металл больно впился в его ладонь, но ему было всё равно. Слезы навернулись у него на глаза, пока он некоторое время оставался в таком положении. Он чувствовал себя таким маленьким и одиноким. Таким напуганным и беспомощным. Он не знал, что делать и куда идти. Ради всего святого, ему было пятнадцать! Он должен уметь держать себя в руках лучше, чем раньше. И всё же он был здесь, хныча и подавляя рыдание, когда случайная слеза выкатилась из его глаза и скатилась по щеке, оставляя за собой горящий след. А затем, как будто у них было своё собственное мнение, его ноги начали двигаться, заставляя его идти по коридору, пока он не обнаружил, что смотрит на дверь Бруно. Он понятия не имел, почему его тело решило отправиться туда, когда он почти никогда не разговаривал со своим дядей, теперь, когда он вернулся. Это всё ещё было странно для Камило. После того, как они восстановили Каситу и получили обратно свои дары, всё стало так, как было всегда. Ну, почти — потому что теперь дядя Бруно тоже был там и был частью всего, и это многое изменило для Камило. Он едва мог вспомнить дядю до того, как тот ушёл. Он не знал, были ли они близки или нет. Он ничего не мог вспомнить. И, честно говоря, он как бы избегал Бруно всё это время, пока он вернулся. Он действительно не знал, как с ним поговорить или как остаться с ним наедине. Все остальные, казалось, справлялись с этим просто отлично, кроме Камило. Как и сейчас, с его глупым кошмаром, каким-то образом приведшим его в комнату человека, которого он меньше всего ожидал сейчас желать. И всё же его тянуло в эту спальню. Его всё ещё трясло, и слёзы неуклонно текли по его лицу, в то время как он тихо икал, изо всех сил стараясь сдержать рыдания, чтобы никого не разбудить — особенно его сестру Долорес, несмотря на то, что её комната была звукоизоляционной. Но прежде чем он смог подумать об этом ещё раз, Камило уже повернул дверную ручку и вошёл внутрь. Он так и не осмелился постучать. У него не было никакого плана, кроме как найти покой и тишину. Неужели он действительно собирался получить это от своего дяди? Он не знал, не мог знать. В конце концов, он даже едва знал Бруно. Он не прилагал усилий, несмотря на то, что знал, как сильно его дядя пытался поговорить с ним и провести с ним некоторое время, чтобы компенсировать десять лет притворства, что его вообще не существует. Повернувшись направо, Камило сделал пару бесшумных шагов к небольшому пространству в передней части похожей на пещеру комнаты, где спал его дядя. Он лежал на боку на своей кровати, прижимая одеяло к груди. Камило не мог не уставиться на него, тихо шмыгая носом и тяжело сглатывая. Он уже чувствовал себя виноватым за то, что был там. Он не смог бы простить себе, если бы разбудил своего дядю. В конце концов, он просто вёл себя как глупый плакса, и ничего больше. Ему следовало просто развернуться и уйти, пока он еще мог. Но как бы ему ни хотелось исчезнуть и притвориться, что ничего не произошло, он не мог пошевелиться. Он застыл на месте, тихо плача, изо всех сил пытаясь остановить слёзы, но снова безрезультатно. Затем Бруно пошевелился, немного поворчав, прежде чем открыть глаза. Его взгляд быстро нашёл широко раскрытые глаза Камило. — Камило? — тихо спросил дядя Бруно хриплым ото сна голосом. Камило не мог говорить, не мог двигаться, не мог ничего сделать, кроме как всхлипнуть, а затем всхлипнуть. Бруно быстро сел, с тревогой глядя на него: — Что случилось, mi sobrinito? — Плохой сон, — наконец выдавил Камило, стыдливо склонив голову. Он не хотел смотреть на дядю, который наверняка будет смеяться над ним. Вместо этого Камило услышал, как тот сделал несколько осторожных шагов в его направлении, пока его босые ноги не вошли в затуманенное слезами зрение мальчика. Следующее, что он помнил, это то, что Бруно осторожно обнял его и притянул его в тёплые, успокаивающие объятия. Прижавшись лицом к плечу дяди, Камило позволил слезам течь свободнее, чувствуя себя счастливым, что его рыдания теперь были приглушены, так что ему больше не нужно было беспокоиться об этом. Он крепко держал Бруно за спину, впиваясь в неё пальцами, но его дядя, казалось, не возражал. Камило слабо заметил, как Бруно тихо шикнул на него, успокаивающе поглаживая его по спине одной рукой, а другой поглаживая его вьющиеся волосы. Как только тот совсем перестал плакать, Бруно сделал маленький шаг назад и ослабил объятия, чтобы посмотреть на племянника. Камило был очень смущён. Ему было так стыдно за своё ребячество. Он не мог задать вопрос, горевший у него на языке. Но он знал, что если вернётся в свою комнату, то снова запаникует. Ему нужно было остаться со с дядей. — Могу я поспать здесь? Пожалуйста, дядя Бруно? — спросил он очень тихо, прерывистым шепотом. — Да, конечно, — ответил Бруно, кивая для выразительности. — Ты можешь занять кровать… — начал он, полностью отпуская Камило, когда повернулся, но был остановлен его сильной хваткой на своей руке. — Ничего, если мы займём её вдвоём? — голос Камило был кротким, настолько не похожим на то, как он обычно звучал, что ему было трудно узнать племянника. Иногда он действительно напоминал Бруно большого ребёнка, — Конечно, конечно! Пойдём. Бруно откинул одеяло с кровати и забрался туда, прижимаясь к стене, чтобы дать Камило немного места. Кровать была не намного больше обычной двуспальной, но её было достаточно, чтобы легко поместиться им обоим. На мгновение Камило заколебался, не зная, что сейчас было бы уместно. Он не привык к этому. Он был уверен, что спал один уже десять лет. И он не мог вспомнить, чтобы когда-нибудь спал рядом со своим дядей. Тот факт, что ему было пятнадцать, только делал это ещё более неловким для него. Несмотря на это, он обнаружил, что перекатывается на бок и обнимает Бруно, который лежал на спине и сразу же обхватил его в ответ и прижал к себе. — Как ты думаешь, теперь ты сможешь заснуть? — Тихо спросил дядя, наклонив голову, чтобы посмотреть на Камило, который не осмеливался встретиться с ним взглядом. Судорожно сглотнув, Камило боролся с самим собой. Один последний вопрос крутился у него в голове. В конце концов, он зажмурился, пытаясь прогнать стыд, и спросил: — Не мог ты рассказать мне что-нибудь? —Хорошо, sobrinito! Я расскажу тебе о приключениях Эрнандо и Хорхе, — начал дядя взволнованно, как будто он давно ждал этого вопроса. Вскоре после того, как дядя начал свой рассказ об этих приключениях, Камило обнаружил, что засыпает с лёгкой улыбкой на губах, как будто вспомнил о похожем случае, произошедшем, когда ему было четыре или пять лет. Наконец-то он почувствовал себя в целости и сохранности, снова в объятиях своего дяди Бруно, по которому скучал гораздо больше, чем когда-либо осмеливался признаться.