Do not accept tea from offended interns

Тарталья шумно выдыхает, пытаясь привести мысли в порядок и расслабиться. Немного поёрзав на стуле и чуть мотнув головой, чтобы убрать налипшую на лоб чёлку, парень опускает глаза на стол и берёт в руку очередную бумагу. Что тут у нас? Отчёт о финансовых расходах? Чайльд закатывает глаза и, поставив локоть на стол, опускает на ладонь подбородок. Нет, он почти не расстроен тем фактом, что помимо прямого задания добыть Сердце Бога ему приходится заниматься и какой-то бумажной волокитой, просто… чёрт… Тарталья вскидывает голову и снова ёрзает, подмечая, что открытое уже нараспашку окно совсем не охлаждает воздух внутри помещения. Пальцы сами тянутся к пиджаку и расстёгивают одну из верхних пуговиц, оголяя и так не сильно прикрытую одеждой кожу, и юноша наслаждается краткими секундами ощущения свежести. Наверное, жаркий климат Ли Юэ делает своё дело, иначе непонятно, почему спустя пару мгновений Чайльд не выдерживает и расстёгивает ещё и вторую пуговицу, пуская под пиджак больше прохлады. Вдох, выдох. Взгляд снова падает на бланки. «По данным заведующего финансовыми средствами, по истечении текущей недели было затрачено 10 миллионов моры суммарно». Голова Тартальи съезжает с потной ладони, и парень ударяется подбородком о высокую столешницу. Как вообще работать в таких условиях? Буквы, чёткие чёрные символы на белоснежном листе расплываются перед глазами в растянутые фигуры, стоит пялиться на них чуть больше пары секунд, ладони и спина вспотели, словно и не ощущают тянущегося с окна ветерка, а в паху начинает неприятно покалывать. Мысли тоже путаются, и единственная, которую получается вытащить из плотного клубка — «что со мной происходит?». Чайльд громко ставит руки на стол и встаёт, выпрямляясь и толкая стул назад с неприятным скрежетом. Ему бы подышать свежим воздухом, но как только парень делает шаг, чуть не падает и осознаёт, что колени дрожат. Духота никуда не делась, как и ощущения внизу. Сегодня Тарталья чётко решил, что будет работать. Он сядет за свой рабочий (!) стол и будет, будет работать. Почему тогда именно сегодня он чувствует необычайную лёгкость в голове и некую слабость, почему именно в этот день он съезжает по ножке стола на пол, возясь с застёжками на брюках, почему собственное тело предаёт и не даёт просто-напросто сосредоточиться и поработать? Небрежные касания пальцев даже сквозь одежду ощущались очень ярко (уж точно ярче, чем обычно). Кое-как расправившись с брюками и стянув их до середины бедра, Чайльд тянет вниз резинку трусов и стонет от безысходности и злости на самого себя. Организм ни с того, ни с сего решил возбудиться во время работы, браво, давайте вместе ему похлопаем! Парень обхватывает член ладонью и грубыми движениями решает побыстрее довести себя до разрядки, прийти в норму и догнать упущенное время за отчётами. Странно что он, по сути, не думал ни о чём таком, а стоит твёрже, чем бывает обычно. Тут даже не в этом дело — на каждое прикосновение, на каждое движение и мазок пальцев о горячую кожу тело реагирует моментально: напряжение в низу живота растёт очень и очень быстро, дыхание учащается вместе с сердцебиением, а стоны помогает заглушить лишь немного солёная от пота и снятая с занятой важным делом руки перчатка во рту. Пока не утратилась полностью способность хоть как-то мыслить, Тарталья решает, что слишком уж подозрительно он себя ведёт. Он что, теперь возбуждается от работы с документами или от самой бумаги? «Ах, отчёты, вы такие скучные, взял бы прямо на столе!» — так получается что ли? Нет, нет конечно, дело не в отчётах и даже не в бумаге. Ещё пол минутки активного анализа происходящего до этой ситуации, сбивания с мыслей и поскуливания, и Чайльд цепляется за единственное логичное объяснение. С утра он был так поглощён интереснейшими бланками, что Екатерина, восхитившись трудолюбием и усидчивостью («в кои-то веки…») Одиннадцатого предвестника, отправила стажёров отнести господину чай и «посмотреть на настоящий труд, да взять его себе в пример». Не знала Екатерина, что этим же утром господин Одиннадцатый предвестник Фатуи поссорился с этими самыми новобранцами из-за какой-то действительно пустяковой мелочи, но при этом успел наугрожать им увольнением, ухудшением репутации по всему Тейвату и навлечением всех бедствий на молодые головы. Тарталья забыл о ребятах почти сразу же, но вот стажёры, видимо, восприняли всё чересчур всерьёз. В чай добавили афродизиак. Чайльд задушенно стонет, кусая перчатку, ощущая весь пылающий жар внизу и вспоминая тот сладко-терпкий привкус, по словам одного из новеньких: «я просто привёз с родины чая из жимолости, поэтому вкус может быть непривычным», на что предвестник великодушно кивнул и принял чашку. Сейчас предельно ясно, что никакой жимолости в чае не было, просто компания новых сотрудников, похоже, решила отомстить за утреннюю обиду таким глупым образом. Тарталья слышал, что некие алхимики создали какой-то препарат, якобы имеющий сильное возбуждающее действие и который сразу же запретили и объявили незаконным, но, конечно же, во всяких подворотнях уже наверняка успели построить целый бизнес. Интересно, тот стажёр специально для предвестника вёз скорее всего недешёвую вещь через пол Тейвата? Голова очень сильно гудит, краски перед глазами меркнут и плывут непонятно куда, ноги сводит сладкой судорогой, а перчатка во рту уже не ощущается, когда Тарталья с протяжным стоном кончает и, проскользив спиной по ножке стола, падает на пол, даже не регистрируя сознанием, что с ним только что случилось. Почему-то в мыслях возникла уверенность, что Чайльд потерял сознание, но через какое-то время он смог разлепить глаза и сесть, почувствовав себя гораздо лучше, чем было до. Только сейчас до парня доходит, что он не снял полностью пиджак и заляпал его вместе с животом, брюками и немножко полом. Как всё это безобразие убрать и выйти из кабинета незамеченным — очень трудный вопрос, но голова ещё слишком ватная, чтобы думать над ответом. Тарталья пытается встать, подрагивающими руками хватаясь за края стола и подтягиваясь, чтобы в конечном итоге завалиться на свой стул, потому что ноги всё ещё не держат. Глубоко дыша и мотая головой, пытаясь восстановить сердцебиение и хоть немного охладиться, юноша вспоминает, что из его кабинета есть выход в отдельный туалет, какие находятся у каждого кабинета важной шишки, и одной из этих важных шишек являлся Чайльд, из-за чего улыбается самому себе от гордости и находчивости. Путь нетруден — пару метров до массивной деревянной двери, вроде качественная порода песчаного дерева, оттуда к раковине и прямиком смывать неприятные пятна. Просто, правда? Тарталья тоже так считает, поэтому встаёт и, насколько это возможно в его состоянии, уверенным шагом направляется в нужную сторону. Но его опять начинает мутить. Сильно. По голове словно ударили раскалённой дубиной, из-за чего приходится остановиться и опереться руками в колени, судорожно выдыхая. Мнимая ясность ума улетучилась, словно её и не было, Чайльд чувствует, как жаром прошибает всё его тело, а возбуждение не заставляет себя ждать. Юноша жмурится, пытаясь сконцентрироваться хоть на чём-то и дойти до туалета, но низ живота тянет и сводит, что вызывает тонкий скулёж и выступившие слёзы. Это… уже не смешно! Тарталья отходит на пару шагов назад и облокачивается поясницей о свой стол, вновь расстёгивает ширинку и наблюдает собственный стояк. Мозги окончательно затуманиваются, последняя осознанная мысль «сколько этой гадости было в чае?» спешно растворяется, уступая место другой, вызванной лишь животным возбуждением. «Рука мне тут уже не поможет». Чайльд тихо постанывает на выдохах и осматривает комнату в надежде найти хоть что-нибудь, что сможет удовлетворить его нужды. Но что полезного можно найти в рабочем, чёрт возьми, кабинете? Взгляд Тартальи расфокусировывается, тело горит и просит сделать уже хоть что-то, парень закрывает глаза и просто хочет уснуть, чтобы не чувствовать весь этот кошмар, когда голову прошибает… идея. Тарталья, ты этого не сделаешь. Тарталья легонько отталкивается от стола и встаёт, пытаясь удержать равновесие и не грохнуться. Чайльд, это полное безумие. Чайльд материализует за спиной свой лук и хватает его за рукоять, чувствуя, как дрожат пальцы. Архонты… Аякс, мать твою! Аякс уже не слышит вопли совести и хоть какого-то остатка разумности. Перед глазами — пелена возбуждения, тело горит так сильно, будто буквально охвачено пламенем. Небесное Крыло. Оружие для бойца — его самый надёжный друг, как и этот лук — верный напарник Тартальи. Отдающий золотом металл, крепкая рукоять, горящие лазурным цветом вырезы и перья, но самое главное — четыре неоновых тетивы, каждая из которых на ощупь была словно твёрдый ветер. Чуть обжигает свежестью и прохладой, эластична, не режет пальцы, даже если слишком сильно натянуть. Чайльд давно привык к этому луку, подарку дорогого Путешественника, так как использовал его буквально каждый день. И нет ничего такого в том, что сейчас Тарталья крутит оружие в руках, невольно подмечая, что расстояние между струнами не такое уж и узкое. В этом нет ничего странного, верно?.. Голова кружится от возбуждения, когда предвестник громко и не очень аккуратно кладёт лук на стол, затем наклоняется и стягивает с себя запачканные брюки, тихо поскуливая. Везде — жар, жар, жар, под одеждой, внутри, внизу, кажется, Чайльд скоро не выдержит и расплавится. Но Аякс пока держится молодцом, а вот его мозг, видимо, реально растёкся и больше не может давать отчёт своим действиям. Оставшись без жарких и сковывающих тело штанов, парень чувствует кратковременную прохладу, которая почти сразу же сменяется мурашками. Тело требует прикосновений и внимания к себе. Тарталья трясущейся рукой берёт Небесное Крыло, сглатывая. Во рту пересохло, но сейчас было далеко от идеи искать воду. Всё существо Чайльда концентрируется только на одном объекте, который рука придвигает к мокрому от излишнего выделения смазки члену. «Трахать, трахать, трахать», — гудит в голове, бьёт колоколом по черепу. Это действует не Тарталья. Действует дикое, животное возбуждение. С кратким стоном и миллионами мурашек, разбегающимися вдоль всего тела юноши, он на пробу толкается в пространство между двумя струнами-тетивами. Кажется, все его органы чувств работают на максимум: каждое прикосновение посылает тысячи импульсов, перед глазами расплываются яркие краски, а на языке чувствуется железный привкус крови — парень и не заметил, как искусал нижнюю губу просто в ошмётки. Две тетивы раздвигаются, плотно прилегают к горячей коже, Тарталья опирается одной рукой на столешницу, а второй держит Небесное Крыло. Ему постоянно кажется, что кто-то вот-вот войдёт и застанет Одиннадцатого предвестника в таком неловком положении, но страх лишь раздувал очаг возбуждения, заставляя шумно выдыхать и хоть чуть-чуть пытаться сдержать стоны. Юноша опускает взгляд вниз и наблюдает интереснейшую картину: его член скользит меж двух струн, пачкая их предэякулятом, а обе тетивы мерцают при каждом толчке. Ощущения слишком необычные. Сверху и снизу никакого давления (однако, кто мешает повернуть лук горизонтально?), но то, что он испытывает — не сравнится ни с какой дрочкой. Внизу мокро, внизу обжигающе-прохладно, но при этом внизу жутко жарко, настолько, что на секунду Чайльду кажется, что он сейчас окончательно потеряет сознание и вырубится. Но нет, толчки лишь ускоряются, постанывания и скулёж неконтролируемо громко вырываются откуда-то из желудка, и Тарталья уверен: на эти звуки точно кто-нибудь, да прибежит. Та же Катерина, например. Ну, либо те стажёры. Вообще, как бы отреагировали люди на то, что многоуважаемый Чайльд Тарталья трахает свой лук в кабинете в рабочее время? Наверное, не очень положительно, но после того, как юноша случайно двинулся назад слишком сильно, и тетивы задели головку, все мысли из головы мгновенно вылетели вместе с протяжным стоном. Парень, чувствуя, что приближается к разрядке, делает шаг назад, лихорадочно молясь, чтобы не дай Архонт не упасть, берёт Крыло обеими руками и двигает ими навстречу, стремительно ускоряя движения. Перед глазами — искры, голова раскалывается от перенапряжения, а мышцы всего тела ноют. Пиджак и брюки, кажется, насквозь промокли от пота и других жидкостей, но сейчас не до этого. Тарталья толкается последние пару раз и бурно кончает, пошатнувшись и еле успев ухватиться за стол. Лук с громким стуком падает на заляпанный паркет, но юноша даже не слышит звука. В голове жутко, нездорово гудит, звенит в висках и бьётся эхом о черепную коробку, но Чайльд даже не может поднять руку и помассировать кожу головы — слишком сильная слабость вдруг накрыла всё тело. Ноги подкашиваются, и парень падает на колени, всё ещё держась за столешницу, с которой частично попадали документы. Воздуха не хватает, критически не хватает, поэтому приходится глотать его рваными вдохами через рот. Противно от влаги, противно от содеянного, противно от себя, хоть предвестник ещё и не осознал, что только что натворил. Вместо этого он думает, что, возможно, сейчас просто умрёт, ну или провалится в беспокойный сон. Ужасное состояние, и Тарталья чувствует мимолётный страх за свою жизнь и здоровье. Нужно чуть отдохнуть и прийти в себя, затем одеться, прибраться и идти, чёрт возьми, искать врача, потому что всё это — ни капельки не похоже на нормальную ситуацию. Сейчас, сейчас он немножко посидит так, а потом встанет и уберётся, секунду… Взгляд скользит по комнате, по стенам, парень оборачивается и смотрит на дверь, после переводит взгляд на пол, где валяется Небесное Крыло, перепачканное спермой. Что-то в животе Чайльда переворачивается, и он чувствует, как начинает кружиться голова и скапливаться жар в паху. Он снова возбуждён. Ему снова предстоит кончить, прежде чем идти делать что-либо. Это снова повторяется. И Тарталья, чувствуя нарастающую панику, уже и не против закричать, чтобы привлечь чьё-нибудь внимание, и его спасли, но что-то останавливает юношу. Возможно, если он просто ещё раз провернёт такой трюк, то препарат в крови успокоится? И не придётся ведь позориться перед работниками банка, так? Наверное да, эти логические доводы успокаивают уже повторно поплывшее сознание Чайльда, и ему требуются считанные секунды, чтобы принять решение. С горящими от возбуждения глазами Тарталья вновь тянется за луком.