Choices

Часть I: РЕМУС Это всегда немного неловко. Быть оборотнем. Особенно когда ты гость в чьём-то доме и вот-вот превратишься в монстра. Нет вежливого способа попросить кого-то запереть тебя в подвале. Хотя Поттеры, безусловно, стараются изо всех сил. – Ты уверен, что не хочешь ничего поесть? – спрашивает мама Джеймса, укладывая сложенные простыни на кровать, которую они принесли для него. Вся остальная мебель была убрана, но, несмотря на это, у Поттеров всё равно самый красивый подвал, который Ремус когда-либо видел. Теплые стены цвета сливочного масла, деревянные полы, открытая кирпичная кладка, камин – в настоящее время отключенный от сети Летучего Пороха и незажженный – это не похоже на подвал его дома. Эта комната была создана для игр, просмотра фильмов и ночёвок. Это заставляет Ремуса нервничать. Он ещё острее осознает, насколько навязчив. Ему следовало бы пойти домой. Следовало бы самому разобраться с этим. – Ремус? Он поднимает глаза и видит, что Юфемия всё ещё стоит у кровати: в её глазах ясно читается беспокойство, даже когда она улыбается ему. – Ты в порядке, малыш? Он жёстко кивает, не стараясь упоминать о боли в костях и голове или о тошноте, которая не утихает с утра. Она и так всё это знает. К тому же, она спрашивает не об этом. – Я беспокоюсь о стенах, – наконец заставляет себя сказать Ремус, засунув руки в широкий карман толстовки и не глядя ей в глаза. Между её бровями появляется морщина. – О стенах? – Это будет... – он кашляет. – Я имею в виду, я... – не уклоняйся от этого, Ремус. – Я их раздеру. Она приподнимает брови, выглядя немного озадаченной. – Не волнуйся, честно, это не имеет значения. Ремус сглатывает пересохшим горлом, блуждая взглядом по комнате, замечая все места, где были сняты фотографии и картины. Фотографии Джеймса покрывают практически все стены этого дома. Ремус не знает, делали ли его родители когда-нибудь семейные фотографии. Если и делали, то, конечно, никогда их не вешали. – Но они такие милые, – говорит он в конце концов. Жалко. Юфимия издает сочувственный звук, от которого Ремус вздрагивает. – О, дорогой, – она нежно обнимает его и целует в макушку. – Не такие милые, как ты, – говорит она через мгновение, отпуская его. – Кроме того, одним взмахом палочки я всё восстановлю до состояния новизны. Одно из многих преимуществ быть ведьмой, – она подмигивает ему. Ремус не уверен, ждёт ли она ответа, но он не может выдавить ни слова. – Ты уверен, что тебе больше ничего не нужно? – спрашивает она в конце концов, стоя у подножия лестницы. Он качает головой. – Нет, спасибо. – Хорошо, тогда увидимся утром, – улыбается она. – Мими приготовит блины, – Ремус изо всех сил пытается улыбнуться в ответ, но не уверен, что у него получается. После её ухода он долго смотрит на кровать на другом конце комнаты, пытаясь представить, чем бы он занимался сегодня вечером, будь он нормальным. Вероятно, он был бы наверху с Джеймсом, Сириусом и Питером, играя в взрывные карты или шахматы. На днях, после того как Питер ушел, а Джеймс уснул, Сириус вытащил Ремуса на улицу и уговорил его прокатиться на своей метле. Ремус не особо любит летать, но с теплым телом Сириуса, прижатым к его груди, и звёздным небом над ними, он не мог не наслаждаться хотя бы немного. После этого они вернулись в постель, пахнущие зимой и смехом, и целовались, пока не заснули. Он прижимает руку к груди, как будто боль там физическая. После нескольких секунд раздумий он вздыхает, подходит к стене и садится на пол, игнорируя кровать. Она слишком напоминает ему хижину. Может быть, это должно утешить его, но нет. Он скрещивает руки на коленях и кладёт на них лоб... и ждёт. По крайней мере, до тех пор, пока не слышит, как открывается дверь. Он не поднимает голову сразу, полагая, что это Юфимия, что она, должно быть, что-то забыла или принесла ему еду, хотя он сказал ей, что не голоден – мамы никогда не слушают, когда ты говоришь, что не голоден. Но затем: – Эй, Лунатик, – раздаётся нежный голос. Ремус мгновенно выпрямляется, что причиняет ему боль, и он не может сдержать шипение, пока комната кружится вокруг него. – Эй, ты в порядке? – Ремус слышит, как Сириус подходит ближе, хотя мир вокруг него по-прежнему слишком размыт, чтобы что-то разглядеть. – Ты как будто побледнел на три оттенка. Ремус закрывает глаза, делает глубокий вдох и снова открывает их. – Что ты здесь делаешь? – шепчет он, и в его голосе слышится ужас. Сириус садится перед ним, скрестив ноги. – Ты действительно думаешь, что мы оставили бы тебя здесь одного? – он подмигивает. У Ремуса пересохло во рту. – Здесь небезопасно, – хотя рядом с ним никогда не бывает безопасно. – Я превращусь, когда ты превратишься, – Сириус пожимает плечами, как будто это не имеет значения. Что совсем не устраивает Ремуса. Мэри думает, что Сириус неадекватен из-за своих родителей. Но иногда Ремус беспокоится, что он сам по себе такой. То, что Сириус может так легкомысленно относиться к превращению Ремуса в оборотня – это не... нормально. – Поттеры? – наконец удается выдавить Ремусу, глаза автоматически устремляются на потолок над их головами, как будто он может видеть, как Юфимия и Флимонт мечутся в панике над ними. – Джеймс меня прикрывает, – говорит Сириус. И когда Ремус не может найти что сказать, тот протягивает руку, мягко ладонь Ремуса и сжимает её. – Всё будет хорошо. Он хочет ему поверить. – Тебе нужно превратиться, – говорит Ремус на следующем выдохе дрожащим голосом. Ему следует постараться убедить Сириуса уйти, но на самом деле он не хочет этого. Эгоистично, но он рад. Рад, что тот рискует жизнью, чтобы составить Ремусу компанию. Мерлин, он действительно такой же ебанат, да? – У нас ещё есть время, – говорит Сириус, успокаивающе поглаживая ладонь Ремуса большим пальцем. – Как ты себя чувствуешь? Ремус издает что-то похожее на смех. – Дерьмово. Сириус улыбается. – Да, я так и думал, – протянув свободную руку за спину, он достает из заднего кармана шоколадный батончик. – Я принёс тебе кое-что. Желудок Ремуса одновременно урчит и скручивается. – О, – выдыхает он. – Ты, конечно, не обязан есть его сейчас, – Сириус подталкивает сладкое к нему. – Но я просто подумал… – он пожимает плечами. Ремус не знает, почему он так взволнован из-за долбанного шоколадного батончика. Луна всегда вызывает у него бурю эмоций. Хотя, может быть, дело не в луне, а в том, что Сириус Блэк, который, как известно, никогда не думает ни о чем и ни о ком, кроме себя (и иногда Джеймса), подумал о Ремусе. А может быть, он просто очень рад, что есть шоколад – честно говоря, на данный момент трудно сказать. – Спасибо, – его слова едва слышны. Сириус улыбается так ярко, что Ремус почти отводит взгляд. Почти. Он собирается сказать что-то ещё, потому что с Сириусом всегда есть о чем поговорить. Он составляет списки всего, чем хочет с ним поделиться: мыслями, идеями, шутками. Он всё ещё не решил, что из этого скажет, когда откроет рот, но это всё равно не имеет значения, потому что из него вырывается стон. – Блядь, – он сгибается вперёд, прижимая лоб к коленям, когда пронзительная боль пронзает его голову. Ему кажется, что его череп раскалывается. – Где болит? – нежно спрашивает Сириус, не выказывая ни малейшего беспокойства по поводу того, что Ремус быстро превращается в дрожащий комок. Но, с другой стороны, он уже видел всё это раньше. Что-то похожее на смущение сжимает Ремусу желудок, но он подавляет это чувство. – Голова, – с трудом выдыхает он. – Везде. Но... в основном голова. Он не смотрит на Сириуса. Не смотрит ни на что. Мысль открыть глаза прямо сейчас кажется ему невозможной. Когда Сириус протягивает к нему руки, они мягкие – нежные – Ремус настолько погружен в их прикосновение, что сначала не понимает, что они делают. – Сириус. – Тише, тише, – шепчет Сириус, скользя между Ремусом и стеной, прижимая Ремуса к своим ногам, прежде чем притянуть его к своей груди. Ремус чувствует, как тело расслабляется, вздыхая от прикосновения, от ощущения, что его так полностью и всепоглощающе обнимают. – Это небезопасно, – без особого энтузиазма шепчет он Сириусу на ухо. – Мы не должны быть так близко. – У нас есть время, – это всё, что говорит Сириус, прежде чем его пальцы поднимаются и начинают искусно массировать виски Ремуса. Ремус издает тихий удовлетворённый стон. – Хорошо? – спрашивает Сириус. – Да, Мерлин, где ты этому научился? Он чувствует, как Сириус пожимает плечами за его спиной. – Посмотрел по телевизору. Ремус широко открывает глаза – о чем сразу же жалеет и снова закрывает их. Сейчас ему слишком тяжело смотреть. – Ты... ты смотрел, как делать массаж головы? Ещё одно пожимание плечами. – У тебя часто болит голова. Я подумал... что это, по крайней мере, я могу сделать. Ремус чувствует, как его глаза начинают гореть. Это действительно несправедливо, что Сириус делает это с ним в полнолуние, когда он и так уже в полном беспорядке, едва способный связать две мысли воедино. – Сириус Блэк, ты очень мил для главного хулигана Хогвартса. Сириус смеётся, низким гулом, который исходит из груди, от чего у Ремуса мурашки по коже. – Никому не говори, не хочу разрушать имидж. – Твои секреты в безопасности со мной. – О, я знаю. И в этих словах есть нечто большее, чем просто остроумная шутка. Проходит несколько минут молчания, и Ремус всё глубже погружается в прикосновения Сириуса. Его пальцы не устраняют боль, но определенно помогают. Всё его существо помогает. – Разговор сейчас ухудшит или улучшит ситуацию? – наконец спрашивает Сириус. Настаёт очередь Ремуса пожать плечами. – Всё в порядке. В чём дело? – его глаза по-прежнему закрыты, и он слышит сонливость в собственном голосе. Сириус вздыхает. – Между Мэри и Регулусом что-то происходит, – говорит он после короткой паузы. Этого достаточно, чтобы Ремус снова открыл глаза, хотя он не шевелится, даже когда Сириус продолжает: – И я думаю, что Джеймс знает об этом или… не знаю… как-то в это вовлечён. Ну вот. Ремус не ожидал такого поворота событий. – Эм... почему ты думаешь, что между ними что-то происходит? – осторожно спрашивает он. Сириус снова вздыхает. – Застал их за какой-то тайной беседой, в которой либо Мэри делала ему предложение, либо угрожала. Честно говоря, в её исполнении трудно отличить одно от другого. Не отдавая себе отчёта, Ремус смеётся. – Похоже на Мэри, – Сириус что-то одобрительно урчит. – Но Джеймса там не было? – уточняет Ремус. Сириус качает головой, и его нос щекочет затылок Ремуса. – Нет, Мэри просто... просто сказала, что я должен спросить его, если хочу узнать больше. Блять, Мэри. Ремус с трудом сглатывает. – И... э... ты спросил? Я имею в виду, спросил Джеймса? – Нет, – ещё одна пауза. – У него было хреновое настроение. Ремус морщится, и это причиняет ему боль. – Ты имеешь в виду со вчерашнего дня? Я тоже это заметил. Лили тоже вела себя странно. Сириус выдыхает, и воздух щекочет шею Ремуса. – Нет, он в плохом настроении с тех пор, как мы покинули школу. Что-то происходит с его парнем, и учитывая, кто он такой... – Ты даже не знаешь, кто он такой, – перебивает его Ремус, в основном для того, чтобы успокоить себя, нуждаясь в подтверждении от Сириуса. Тот ворчит, останавливая пальцы на голове Ремуса, и тому приходится приложить все усилия, чтобы не заныть в знак протеста. – Я знаю, что он из Слизерина, и этого достаточно, – а затем: – Ты мог бы мне рассказать то, что знаешь. – Не могу. – Ремус... Но он издает протестующий звук, уткнувшись лицом в грудь Сириуса. – Ты усугубляешь мою головную боль. Сириус фыркает, звуча скорее ласково, чем раздраженно. – Разыгрываешь карту полнолуния, да? – Ничего я не разыгрываю, – говорит Ремус, голос его слегка приглушён рубашкой Сириуса. – Не разыгрываешь, – тихо соглашается Сириус, перемещая руку от висков к волосам, на что Ремус не может жаловаться. – Думаешь, он мне скажет, если я спрошу? Ремус прижимается к нему ещё сильнее, ненавидя себя за то, что лжёт ему прямо сейчас. – Если ты спросишь, с кем он встречается? – Нет, – фыркает Сириус. – Я уже пробовал, и его джентльменские повадки слишком сильны. Но если я спрошу о Мэри и Редже? Ремус кусает нижнюю губу, сдерживая крик, когда горячая волна боли пронзает его спину. Проходит несколько секунд, прежде чем он может заговорить. – Всё, что ты можешь сделать, это спросить, – говорит он, чувствуя себя трусом. – Да, – соглашается Сириус, всё ещё рассеянно расчесывая волосы Ремуса. – Я спрошу, когда мы вернёмся. Ремус кивает: он рад положить конец этому разговору. Все его тело словно в огне, хотя он дрожит. Сириусу наверняка неприятно находиться так близко к нему, когда он весь больной и холодный, но он не отстраняется. – В конце концов, тебе придется отпустить меня, – говорит Ремус, не зная почему, ведь он совсем не хочет этого. – Я знаю, – беззаботно отвечает Сириус. – Скажи мне когда, и я отпущу. Как будто это так просто. – Спасибо, – слышит он свой голос, не успев прикусить язык. Сириус молчит, и Ремус почти уверен, что тот не ответит, но потом он наклоняется и целует Ремуса в макушку. – Я всегда буду рядом, Ремус, обещаю, – звучит так, будто он действительно в это верит. – Я не делаю тебе одолжение, я просто... я хочу быть здесь, ладно? Я люблю тебя. Мысль пронзает Ремуса без предупреждения и осознания. Он почти произносит это вслух. Но затем его глаза пронзает новая вспышка боли, и он вынужден вырваться из объятий Сириуса, падая вперед на четвереньки, тяжело дыша и собирая всю свою силу воли, чтобы его не вырвало. – Ремус? – мягко зовёт Сириус. – Тебе нужно обратиться, – задыхается он, а потом… Мерлин, легче не становится, казалось бы, после стольких лет у него должен быть какой-то способ унять боль, но внезапно ему кажется, что в его туловище вонзились крючья и дергают в разные стороны, разрывая его на части. Ему кажется, что он начинает кричать, но он не уверен. Реальность изгибается и извивается вокруг него. Когда он приходит в себя, его вспотевший лоб прижимается к холодному полу подвала. Сириус тихо шепчет рядом с ним, его рука успокаивающе гладит по спине. – Превращайся, – задыхается он. – Сириус, пожалуйста. Пожалуйста, превратись сейчас. Рука Сириуса застывает, а затем он тихо говорит: – Хорошо. Ремус поднимает голову, впервые за весь вечер встречается с ним взглядом, и у него, как всегда, перехватывает дыхание. «Я люблю тебя», – снова думает он. Скрючившись на полу, он едва может дышать. Он смотрит, как исчезает лицо Сириуса. Прячется за мехом. Он чуть не произносит это вслух – так легче, когда он собака. Не так страшно. Но прежде чем он успевает заговорить, он начинает кричать. Звук его ломающейся спины заполняет комнату. Часть II: РЕГУЛУС Завтра он возвращается в школу. В целом, этот визит прошел довольно спокойно. Все заняты. За исключением Кикимера и его отца, что, если быть честным, Регулуса вполне устраивает. Если бы не его стычка с Мэри Макдональд, он, возможно, даже получил бы удовольствие. Сейчас он ломает голову, пытаясь придумать, как снова отказаться от того, что, как он говорил себе, ему нужно было сделать в течение нескольких месяцев. Есть ли что-нибудь, что он может сказать, как-нибудь сформулировать, что не заставит Джеймса сбежать? Что заставит его понять. «Понять что?» – спрашивает жестокий голос в его голове. Что ты такой же трус, каким всегда называл тебя Сириус? Что тебе все равно, Пожиратели Смерти или грязнокровки, ты просто хочешь выжить? Что ты пытался защитить его. Что стараешься держать его подальше от этого. Но теперь передумал? Регулус трясёт головой, пытаясь отогнать все эти мысли. Они бессмысленны и бесполезны. Он знает, что произойдет, когда Джеймс узнает, независимо от того, какие слова он выберет или отговорки придумает. Он всегда знал. – Mon chou, – голос отца вырывает его из задумчивости. Регулус поднимает взгляд от книги, лежащей у него на коленях, и видит, что отец смотрит на него с беспокойством в глазах. – Почему ты выглядишь таким расстроенным, а? Регулус долго не может отвести от него взгляда, прежде чем отвернуться. – Я не расстроен, – он морщится от высокого, металлического звука своего голоса. Отец проводит языком по зубам, сжимая губы, протягивает руку и слегка постукивает Регулуса по подбородку, заставляя его поднять глаза. – Ну же, не лги своему папе. Регулус закатывает глаза. – Ничего, просто школа и... – он машет рукой в воздухе, не в силах договорить до конца. Даже в этом доме, единственном месте, где можно гордиться Меткой на его руке, об этом особо не говорят. О людях, которые приходят и уходят, и о встречах, которые проводит Вальбурга. Никто ничего не сказал Регулусу: никто не приглашал присоединиться, не спрашивал, как он продвигает их дело в Хогвартсе. Он не уверен, сколько ещё продлится его невидимость, но благодарен и за это. – Есть кое-что ещё, – настаивает отец, и голос его, как всегда, успокаивает, словно волны, бьющиеся о борт корабля, или легкий ветерок, шелестящий в кронах деревьев. Площадь Гриммо не пошла ему на пользу – разве кто-нибудь когда-нибудь чувствовал себя здесь хорошо? – он бледнее и худее, чем был, когда Регулус видел его в последний раз. – Ты боишься, – это не вопрос, поэтому Регулус не отвечает. – Боишься меня, mon cher? Боишься сказать мне? Регулус с трудом сглатывает и снова отворачивается, глядя в окно. На улице темно, но и внутри тоже – в комнате горит лишь камин. Регулус может различить звёзды за окном. Глаза автоматически ищут Сириус. Внимание его отца давит, он чувствует это, даже если не видит. Это то, чего Регулус всегда жаждал, хотя в данный момент с радостью отказался бы от родительской опеки. Его отец ждёт ответа, и, честно говоря, Регулус не уверен, почему просто не даст ему оправдание. У него их целая дюжина, сотня – все они припасены на тот случай, если кто-нибудь задаст слишком острый вопрос. Его мозг составляет каталог различной лжи, которую ему нужно произнести, чтобы пережить день. – Регулус? Он любит своего отца. Наверное, больше, чем кого-либо в мире. Он любит своего отца, а его отец умирает. Это его оправдание за слова, которые он произносит. Его душа. Шкатулка, спрятанная глубоко внутри него. Он любит своего отца. А его отец умирает. И он просто хочет знать, пока не упустил свой шанс. Он просто хочет знать, любит ли его отец в ответ. – Папа, я гей. Он задается вопросом, гордился бы Джеймс им за то, что он это сказал. Признал это. Его единственный храбрый поступок. Воцаряется тишина. Регулус не отрывает взгляда от окна, заставляя себя сосредоточиться на звёздах за окном, пытаясь понять, какие это звезды. Пытаясь найти себя. Сириуса. Ориона. Стараясь не думать о медленно нарастающей боли в груди или о рвоте, подкатывающей к горлу. Там, наверху, мы всегда будем вместе. Он говорит себе это, пытаясь успокоить учащенный пульс, также как тогда, когда Сириус ушел. Что бы ни случилось, звёзды всегда будут с нами. В конце концов его отец откашливается, и Регулусу с трудом удается подавить гримасу отвращения. – И это тебя расстраивает? – наконец спрашивает Орион. Регулус понятия не имеет, что с этим делать. Он пытается разобрать тон отца, но не может понять, сердитый он или озадаченный, или и то и другое. Он не отрывает взгляда от окна, боясь узнать наверняка. – Тебя это не расстраивает? Снова молчание. Это продолжается слишком долго. Регулусу следует уйти. Он должен уйти. Он понятия не имеет, чего ожидать: его мать всегда наказывала его, – он не уверен, что сделает отец. Рассказать ей – вот очевидный ответ. Одна только мысль об этом заставляет его вздрогнуть. Блять. Он совершил ошибку. Что, по его мнению, должно было произойти? – Mon chou… regarde-moi s’il-te-plaît. Руки Регулуса дрожат, и он качает головой. – Прости, – едва слышно произносит он. – Я не хотел тебя подводить, – так проще сказать, не глядя. – Я не знаю, почему я такой. Почему у меня никогда ничего не получается сделать правильно. – Нет, Регулус, хватит. Посмотри на меня, пожалуйста? Чувствуя, что его вот-вот стошнит, он, наконец, поворачивает голову. Отец мгновенно протягивает руку и берет его лицо в ладони. – Регулус, – тихо произносит он, и по какой-то причине Регулусу хочется заплакать. – Ты мой сын. Ты свет моей жизни. Радость. Я застрял в этой постели, умирая, но я умираю счастливым, зная, что подарил миру тебя, – руки его отца дрожат. – Ты такой красивый, мой дорогой, – он вытирает слезы Регулуса большими пальцами. – Ты никогда не смог бы меня подвести. Всё, что удается выдавить Регулусу, – это неуверенное «о», прежде чем отец притягивает его ближе: книга падает с колен, когда он приближается к кровати, позволяя обнять себя. – Je t’aime Regulus, toujours, toujours, toujours, – шепчет он ему на ухо. Регулус пытается выровнять дыхание. Успокоить нервы. – Спасибо, – говорит он, и это заставляет отца рассмеяться, отстраняясь ровно настолько, чтобы он мог снова взять его лицо в свои ладони. – Я твой папа, – говорит он. – Это моя работа. Регулус благодарен. Очень благодарен. Но он не может не думать о Сириусе и не задаваться вопросом: где был этот человек, когда Сириус нуждался в нем? Словно услышав мысли в его голове, выражение лица отца меняется, становясь более серьезным. — Но, Регулус, твоя мама… Теперь настала очередь Регулуса рассмеяться, хотя, возможно, чуть более горько. – Нет, я не буду, я не скажу ей. Его отец кивает, опуская руки. И вот, как полагает Регулус, ответ на его вопрос: грех, который Сириус никогда не сможет простить. Потому что их отец любит их. Просто недостаточно сильно, чтобы бороться за них. – Скажи мне, – теперь его отец улыбается с озорным блеском в глазах, – есть ли у тебя кто-то особенный? У Регулуса перехватывает горло. Ему следует сменить тему. Ему следует солгать. – Да, – говорит он вместо этого, смело подходя слишком близко к краю. Его отец улыбается. – Он очень красивый? Вопрос заставил Регулуса рассмеяться. – Да, – выдыхает он, расправляя плечи. – Да, очень красивый. – И добрый? У Регулуса сжимается грудь, и он задается вопросом, как его отец – мужчина, женатый на Вальбурге, – может задавать этот вопрос, не задыхаясь. – Да-да, он… да. Я никогда не встречал никого... – кажется, он не может закончить эту мысль, прижимая руку к горлу, словно пытаясь высвободить застрявшие там слова. Его отец склоняет голову набок. – Что такое? Регулус только качает головой. – Ничего, я веду себя нелепо. Но его отец тянется вперёд и сжимает его руку. – Мы зашли так далеко, mon chou, никакой больше лжи, да? Он задается вопросом, понимает ли его отец, насколько нелепой является эта просьба в этом доме. Но он не спорит. – Он не может быть моим, – шепчет он. Регулус видит, как глаза его отца загораются пониманием. – Ах, – говорит он, – ну, есть способы... приспособиться к таким вещам. Теперь Регулус действительно смеётся. – Ты предлагаешь ему стать моим любовником? – эта мысль настолько нелепа и настолько затягивает, что Регулус не может не вообразить её, хотя бы на мгновение. У них мог бы быть дом, какое-нибудь место для встреч, которое принадлежало бы только им, о котором никто другой не знал бы. Это не обязательно должно было быть на несколько часов, они могли бы уезжать на дни, даже на недели, по крайней мере, время от времени. Регулус зажмуривает глаза, мысленно встряхиваясь. – Я бы не смог, - наконец выдавливает он из себя. – Он бы... он бы никогда этого не захотел. – Регулус не может поверить, что ведёт этот разговор. – Он не хочет любить в тайне. Он не такой. Он слишком... слишком благороден для этого. Брови его отца поднимаются почти до линии роста волос, прежде чем Регулус осознает свою ошибку. – Любить? Он краснеет и отворачивается. – Oh mon cher, tu l’aime? – Думаю на сегодня достаточно правды. Но когда он оглядывается, на лице его отца всё ещё читается что-то среднее между нежностью и жалостью. – L'amour est la lame la plus tranchante, n'est-ce pas? Une douleur que nous méprisons et désirons tout à la fois. Регулус закатывает глаза. – Хватит, папа, я оговорился, не делай из мухи слона. Его отец смеётся, открывая рот, чтобы что-то сказать, когда громкий треск привлекает их взгляды к двери. – Кикимер? Домашний эльф ёрзает, его глаза становятся больше обычного, когда он умоляюще переводит взгляд с одного лица на другое. – Я очень, очень сожалею, господа, но мадам послала за мастером Регулусом. Регулус моргает. – О, – он встает, Кикимер всё ещё выглядит необычно нервным, – и это все? Кикимер переминается с ноги на ногу, нервно теребя уши одной рукой. – Она... она не одна, мастер Регулус, сэр, – он издает нервный мычащий звук, от которого у Регулуса что-то скручивается в животе. – С кем она, Кикимер? – осторожно спрашивает он. Ещё один всхлип. – Это... он здесь. Это он, мастер Регулус. Он здесь. В столовой. Он... – домовой эльф дрожит, не закончив фразу. Регулус понимает, чувствуя, как что-то холодное внезапно стекает по его спине. – Он, – тупо повторяет Регулус. – Ты имеешь в виду... Кикимер отрывисто кивает. – Тёмный Лорд ждёт, сэр. Часть III: ДЖЕЙМС       Так что да, он ведет себя немного безрассудно. Или очень безрассудно. Определенно, очень. Но Сириус и Ремус заперты в подвале, Питер ушел домой, а Джеймс просто… не может уснуть. И он знает. Знает, что увидит Регулуса завтра. Знает, что не сможет увидеть его сегодня вечером. Но он просто... не может выбросить из головы слова Мэри. Он пытался читать и переставлять мебель в своей спальне, прежде чем сдался и вышел на улицу, чтобы полетать по саду за домом. Полеты обычно помогают ему прочистить мозги – или, по крайней мере, выматывают, – но на этот раз чуда не произошло. В голове у него было так шумно и суматошно, и рядом не было никого, кто мог бы остановить его или отвлечь, и вдруг он перестал носиться кругами по саду за домом. Он летел в Лондон. Так что... Да. Немного безрассудно. Он никогда не был на Площади Гриммо, но Сириус рассказывал о ней достаточно, чтобы Джеймс знал, где она находится. Что ж, он знает, на какой улице находится дом, знает, куда смотреть, даже при условии, что заклятия скрывают дом под номером 12. Итак, он сидит в пустом и тёмном парке на другой стороне улицы, вокруг него мерцают один или два уличных фонаря, в руке он сжимает метлу, пальцы замерзли, лицо онемело. Он чувствует себя и хуже, и лучше, зная, что Регулус рядом. Джеймс был недостаточно взрослым и сильным, чтобы спасти Сириуса самостоятельно. Чтобы физически вытащить его из этого дома. Но он считает, что мог бы сделать это сейчас. Он стал старше. Хорошо. Немного старше. Достаточно старше. Он считает, что у него был бы шанс, если бы он застал их врасплох. Или если бы смог найти комнату Регулуса, вытащить его через окно. Он бы связал его по рукам и ногам и вынес, если бы тот не пошёл сам. Это продолжается слишком долго. Джеймс уже беспомощно наблюдал, как Вальбурга уничтожает человека, которого он любит, и с него хватит. Он не будет ждать, пока она причинит Регулусу такую боль, что он не сможет оправиться. Он покончит с этим сейчас. Или... он покончил бы с этим... если бы мог увидеть этот ебанный дом. «Параноидальная сучка», – шепчет он себе под нос, и дыхание застывает у него на губах. На улице чертовски холодно, что хорошо, значит, народу меньше. Меньше людей увидят, как он подозрительно сидит на скамейке в парке в полном одиночестве, и меньше людей увидят, как он летит через полстраны на метле. Он вздрагивает, думая о последнем эпизоде, искренне надеясь, что в темноте никто не смог его заметить. «Ладно, Поттер», – думает он, нетерпеливо постукивая ногой по земле и продолжая пялиться на несколько шикарных таунхаусов. – «Каков план? Мы здесь. Мы сделали это. Так что дальше?» Он вертит в пальцах волшебную палочку, которая всё ещё наполовину спрятана в рукаве. Попытаться применить разоблачающее заклинание? Заклинание вызова? Что за магия заставляет исчезать целый дом? И не в смысле «здесь большое пустое пространство», а в смысле «его буквально не существует». – Ты заблудился, маленький мальчик? Джеймс тут же перестает постукивать ногой. Он знает этот голос. Давненько его не слышал, но… – Нарцисса? – теперь он крепче сжимает палочку в руке, когда светловолосая ведьма направляется к нему, волоча за собой темный плащ. Когда он видел её в последний раз, она не была блондинкой, но ему было... сколько? Одиннадцать? Двенадцать? Она останавливается перед скамейкой, на которой он сидит, и смотрит на него холодными глазами. – Что ты здесь делаешь, Поттер? Ему действительно следовало бы чем-нибудь заняться – например, сбежать. Улететь. Двигаться в любом направлении, только не в её сторону. И всё же, по какой-то причине, он обнаруживает, что застыл. – Т-ты здесь живешь? – тупо спрашивает он. Она приподнимает бровь. – Нет. Я навещаю свою тетю. Что возвращает меня к моему первоначальному вопросу: что ты здесь делаешь? Джеймс понимает, что у него всё ещё нет ответа на этот вопрос. – Навещаешь свою тетю? – неуверенно выдавливает он, удивленный, когда видит, что Нарцисса с трудом сдерживает улыбку. – Туше. – Бонжур? – Ты просто повторяешь случайные французские слова? – вскидывает брови она. – А ты не то же самое делаешь? – он перестраховывается. Когда он нервничает, то становится дерзким. Нарцисса фыркает, обводя его взглядом с головы до ног. – Я понимаю, почему ты так нравишься Сириусу. Вы практически идентичны. – Я красивее, правда? – его рука сжимает волшебную палочку, пульс учащается. Нарцисса делает шаг вперёд, и Джеймс борется с желанием отпрянуть. – Тебя кто-то прислал сюда? – спрашивает она тихим мурлыкающим голосом. – Нет. – Нет? Джеймс качает головой. – Клянусь. Она подходит ближе, и Джеймс раздумывает, не вытащить ли свою палочку, не направить ли на неё. Но, с другой стороны, это глупый поступок, если только он не собирается её использовать. А он не уверен, что сделает это. В смысле, технически он не может. И он не совсем уверен, что Министерство встанет на его сторону, если он заявит о самообороне против Нарциссы Блэк. Она склоняет голову набок. – Значит ли это, что никто не знает, что ты здесь? Джеймс чувствует, как напрягается всё его тело. Потому что, да. Да, именно это и значит. Нарцисса явно замечает, потому что улыбается. Она красива так, как красивы все Блэки. Но в ней нет теплоты Сириуса или Регулуса. Её глаза кажутся пустыми. Джеймсу это не нравится. Вряд ли она умеет улыбаться искренне. – Ну, разве это не потрясающий подарок? – она берет его за подбородок, запрокидывая его голову назад, чтобы получше разглядеть, заставляя его полностью оказаться в свете уличных фонарей. – Скажи мне, Джеймс, как ты думаешь, чем бы пожертвовал твой отец, чтобы ты вернулся домой целым и невредимым? Сердце Джеймса начинает бешено колотиться о ребра. – Что? – Если бы я схватила тебя прямо сейчас, – её ногти впились в его подбородок. – Как ты думаешь, как далеко он зашел бы, чтобы вернуть тебя, а? Написал бы он несколько новых законов? Выдал бы несколько имен? Несколько укрытий? Ты единственный, верно? Единственный ребенок? – что-то мелькает в её глазах, что-то ранимое, чего Джеймс не может понять. – Они долго пытались завести ребёнка, помню как ходили слухи. Не думаю, что они бы так просто тебя отпустили. Меньше всего на свете он хотел причинить боль своим родителям. Он задается вопросом, сможет ли убедить её, что у них натянутые отношения, что он действительно многого не стоит. Он не уверен, что у него получится, поэтому молчит. В конце концов, она отпускает его. – Никто тебя не посылал, – говорит она. – А мой кузен-катастрофа уже сбежал. Так что, малыш Поттер, ты здесь делаешь? Я, честно говоря, заинтригована. Что вдохновило тебя на такой идиотизм? Джеймс не отвечает, размышляя, что бы она сделала, если бы он просто вскочил на метлу и взлетел. У неё было бы достаточно времени, чтобы заколдовать его во время подъёма. Но сделает ли она это? Здесь, на улице? Насколько сильно Пожиратели Смерти на самом деле контролируют Министерство? Достаточно, чтобы не обращать внимания на похищение? Блефует ли она? Он не может сказать наверняка. Он смотрит на нее и пытается разгадать выражение её лица, но, честно говоря, понятия не имеет. Блять. – Эй! – она щёлкает пальцами перед его лицом, заставляя его вздрогнуть. – Отвечай сейчас же, или я позову Люциуса. И внезапно Джеймс замирает. Он забыл. Забыл, что она не Нарцисса Блэк. Больше нет. Она - Нарцисса Малфой. И в этот момент все его нервы и страх сгорают от почти невыносимой ярости. От желания разорвать Люциуса Малфоя на сотню маленьких кусочков. – Сделай это, – рычит он, поднимаясь. Он выше её, шире в плечах – за это он должен благодарить квиддич, – что заставляет её немедленно отступить. Она прищуривается, оглядывая его с головы до ног, оценивая заново. – Ты знаешь моего мужа? – спрашивает она. Джеймс резко качает головой. – Мы никогда не встречались, – это кажется самым безопасным ответом, но никак не уменьшает любопытства в её глазах. – Это ещё не всё… – Позови его сюда. Приведи его! – палочка Джеймса плавно ложится в его ладонь, и Нарцисса не упускает этого движения. Она мгновение смотрит на его палочку, прежде чем снова встретиться с ним взглядом. – Он что-то сделал с тобой? С твоим отцом? – Ты знаешь, что он сделал, – расплывчатое утверждение, оно может означать всё, что угодно, но оно заставляет Нарциссу сузить глаза ещё больше. – Он много чего сделал. Тебе нужно конкретизировать. – Где он? В Министерстве? Он там? – он тычет трясущейся рукой в направлении улицы, где, как он знает, находится Площадь Гриммо, даже если он не видит сам дом. – Скажи ему, что я здесь, скажи ему, что я жду. Давай посмотрим, насколько он труслив на самом деле и хватит ли у него мужества поднять свою волшебную палочку. Это вызывает у нее смешок: – Он не будет драться с ребенком. – О, значит, он может трахать детей, но не будет с ними драться? – Джеймс видит, как она всё понимает. В ту же минуту он осознает, что натворил. – Регулус, – шепчет она, отступая на шаг, и невольно переводит взгляд на дома на другой стороне улицы, словно ничего не может с собой поделать. – Он сказал тебе? Он сказал ТЕБЕ? Джеймс не хочет это обсуждать. Особенно с ебанной Нарциссой Малфой. – Сейчас же приведи сюда своего гребаного мужа. Маски больше нет, на лице Нарциссы отражаются десятки противоречивых эмоций. – Почему? С чего бы ему говорить тебе? Он ненавидит тебя. Джеймс старается не вздрагивать. Пытается не обращать внимания на то, что в какой-то момент это, вероятно, было правдой. Но ведь то же самое можно сказать и о нём. Он ненавидел Регулуса, не так ли? – Я не понимаю, – бормочет Нарцисса, явно раздраженная этим фактом. – Тебе и не нужно понимать, – Джеймс снова вторгается в её личное пространство. Праведное негодование – отличный наркотик. Второй раз за этот вечер он видит, как что-то вспыхивает в глазах Нарциссы. – Вот дерьмо, – шепчет она себе под нос. – О, черт возьми, Регулус. Это ты, не так ли? Люциус болтал о том, что у Регулуса появился мальчик. Это ты. Джеймс ебанный Поттер. Мне так жаль, Редж. – Ты ведь знала, не так ли? – продолжает он, потому что он уже зашёл так далеко, и он ни за что не закончит этот разговор, не услышав признания. – Знала? – О Люциусе, – слова застревают у него между зубами, гнев сотрясает его до костей. – Ты знала… не только после, но и во время, не так ли? Знала, что он делает, и ничего не предприняла. Ты вышла за него замуж. Нарциссе, по крайней мере, хватает порядочности выглядеть пристыженной. – Мы все платим свою цену за то, чтобы быть частью этой семьи. Это настолько ужасно, что единственное, что может сделать Джеймс, это рассмеяться. – Отвратительно. Это чертовски отвратительно. Как ты можешь жить с этим? Он был ребенком – он всё ещё ребенок – как ты можешь ложиться в постель с этим монстром? – О, не читай мне моралей, гребаный младенец, как будто ты имеешь хоть какое-то представление о том, как устроен реальный мир, – рычит она в ответ. – Люди отвратительны и мерзки, либо учись с этим жить, либо, я не знаю, бросься со скалы. Регулус проливал кровь за эту семью не больше, чем все мы. В конце концов, он получит свою награду. Ему требуется вся его выдержка, чтобы не ударить её. Не повалить на землю. – Награду? – его голос такой напряженный, что почти срывается. Наступает секундная пауза, прежде чем она улыбается ему, и в этой улыбке есть что-то зловещее. Пустое. – О, разве ты не слышал? Мы избранные, – она широко раскрывает объятия. – Наша кровь чиста, как и наша древняя магия. Мы будем править миром и сотрем всех вас в порошок. Рукава ее пальто сползают, открывая два бледных обнаженных предплечья. Никаких следов не видно. Почему-то из-за этого её речь кажется немного менее искренней. – Что-то ищешь? – рявкает она, возвращая его взгляд к себе. В её взгляде странная смесь гнева и боли. В конце концов – спустя слишком много времени, на самом деле – она снова опускает руки. На этот раз она выглядит измученной. – Иди, Поттер. Иди домой. Сейчас же. Джеймс моргает. – Я... что? – Убирайся отсюда на хрен, – рявкает она. Джеймс знает, что ему следует уйти, но он слишком сбит с толку, чтобы почувствовать облегчение. – Ты просто так меня отпустишь? Она сердито смотрит на него. – На этот раз. Ради Регулуса. Но если я ещё раз увижу, что ты здесь что-то вынюхиваешь, обещаю, я запру тебя в гребаном подвале, ты меня понял? – Ради Регулуса? – насмешливо переспрашивает Джеймс. Он знает, что испытывает судьбу, но не может отпустить ситуацию. – Ты что, вдруг стала притворяться, что он тебе небезразличен? Она бросает на него холодный взгляд. – Однажды, – медленно произносит она, – ты поймешь, что любить кого-то – сложно, – ему не нравится, как она пристально смотрит на него. – Однажды, очень скоро, черт возьми. Раздается треск, и Джеймс натыкается спиной на дерево позади себя. Он не ожидал, что она аппарирует. Ему требуется минута, чтобы перевести дыхание и убедиться, что она действительно ушла. Его руки слегка дрожат, когда он сжимает метлу, перекидывая через неё одну ногу, прежде чем оглянуться на ряд домов на другой стороне улицы, как будто вдруг увидит их. Он сейчас так взвинчен адреналином, что почти уверен: если бы перед ним материализовалась Площадь Гриммо, он бы вышиб дверь пинком. К черту последствия. Увы. Двенадцатого дома всё ещё нет. Число домов перескакивает с одиннадцатого на тринадцатый, без пробелов. – Прости, Редж, – вздыхает Джеймс. – Надеюсь, ты в безопасности. Увидимся завтра, да? А потом он срывается с места и улетает обратно в ночь. Джеймс засыпает почти сразу, как только садится в поезд, забиваясь в угол и прижимаясь головой к стеклу. – Господи, – бормочет Сириус. – Можно подумать, это он прошлой ночью превратился в чертова оборотня. Джеймс не открывает глаз, просто показывает Сириусу средний палец и забивается поглубже в свой угол, используя куртку как подушку. Если бы Ремус был здесь, он, вероятно, ударил бы Сириуса, но он уже на собрании старост. Для утра после полнолуния он выглядел на удивление хорошо – очевидно, ему помогло присутствие Сириуса. Джеймс то терял сознание, то приходил в себя: свет отбрасывал тени на его веки, пока поезд мчался по сельской местности Шотландии. Время от времени до него доносились приглушенные разговоры Сириуса и Питера, но он никогда не просыпался настолько, чтобы по-настоящему понять, о чём они говорят. Он просто хочет вернуться в школу. Он просто хочет увидеть Регулуса. Он не уверен, рассказала ли ему Нарцисса о том, что Джеймс появился на Площади Гриммо. Если бы она это сделала, он бы получил выговор, но ему всё равно. Регулус может кричать на него сколько угодно. Главное, чтобы Джеймс мог его видеть. Прикасаться к нему. Дверь купе с грохотом распахивается, заставляя Джеймса выпрямиться и пнуть Питера в процессе. – Ой! Какого хрена, Сохатый? – друг раздражённо потирает бок. – Извини, – зевает Джеймс, проводя рукой по лицу, прежде чем поднять глаза, чтобы выяснить причину беспокойства. В дверях стоит Ремус с гримасой на лице. – Наконец-то ты закончил со своими официальными обязанностями? – спрашивает Сириус, слегка дергая Ремуса за мантию, но тот даже не реагирует. – Джеймс, ты не мог бы подойти на минутку? – Э-э... – всё ещё полусонный мозг Джеймса не в состоянии обработать эту просьбу. – Ты хочешь поговорить с ним… в коридоре? – спрашивает Сириус, явно смущенный этим не меньше Джеймса. – Да, Лили хотела, чтобы я ему кое-то сказал, так что… Джеймс? Сириус тихо присвистывает. – Черт, что ты натворил, Сохатик? – Я... – он почти забыл о Лили. Ну, нет, ладно, это не совсем так. Он не столько забыл, сколько просто был совершенно не в состоянии это осознать. Многое произошло в одночасье. – Ты же не собираешься заставлять его идти в коридор, правда? – Сириус продолжает, похоже, не ожидая ответа от Джеймса. – Ты же знаешь, что он всё равно мне все расскажет. Ремус закатывает глаза. – Я обещал Лили, что передам сообщение в частном порядке, а что он будет делать после этого – его личная прерогатива. Джеймс? Пожалуйста? Джеймсу, наконец, удается подняться на ноги, он борется с Сириусом на пути к двери, пока друг пытается подставить ему подножку, Сириус смеётся, когда дверь купе закрывается за ними. Джеймс фыркает, поправляет рубашку и смотрит на Ремуса. – Ну, и что... Но Ремус качает головой. – Не здесь, – шипит он, прежде чем быстро зашагать вдоль поезда. Джеймс понятия не имеет, что делать, кроме как последовать за ним. Они почти доходят до конца вагона, когда Ремус сворачивает в другое купе – пустое, как понимает Джеймс. – Лунатик? – зовёт он, заходя внутрь и наблюдая, как Ремус закрывает за ними дверь, прежде чем наложить оглушающие чары. Ремус вздыхает, подносит руки к лицу и морщится, когда его пальцы касаются всё ещё свежих порезов. Джеймс ждет, что он заговорит, но тот молчит, просто стоит с таким видом, будто предпочел бы оказаться где-нибудь в другом месте. – Ладно, Ремус? Ты начинаешь меня пугать. Он снова вздыхает. – Прости, прости, я просто не знаю, как... – он замолкает. – Может, тебе стоит присесть? Джеймс приподнимает бровь. – Это из-за Лили? Ремус качает головой. – Хотя, думаю, тебе всё равно придется с ней поговорить, потому что сегодня определенно было что-то... не так. Ты так и не сказал, что произошло на... – Лунатик, – перебивает Джеймс. – Ты несешь какую-то чушь, и, как бы мне ни хотелось слушать тебя часами, мне нужно, чтобы ты рассказал мне, что происходит – Верно, – кивает Ремус. – Да, конечно, извини. Они снова стоят в тишине. – Лунатик? Его веки на минуту закрываются, и Джеймс видит, как он делает глубокий вдох, прежде чем снова открыть глаза и в его взгляде появляется решимость. – Это о Регулусе, Джеймс. Это, наверное, самое страшное предложение, которое Джеймс когда-либо слышал, и его желудок мгновенно проваливается в пятки. – Что о Регулусе? Что ты имеешь в виду? – в его голосе явно слышен страх, но Джеймс не пытается его скрыть. Ремус смотрит на него с сочувствием. – Он не... он не вернулся. – Что? Что-то холодное стекает по его спине, скапливается в груди. Его сейчас стошнит. Он вот-вот потеряет сознание. – Это не... как... ты уверен? Ремус медленно кивает. – Его не было на собрании старост, поэтому я спросил у Серсеи Гринграсс. Она сказала, что он так и не появился. Она отправилась на его поиски, но Барти и Розье его тоже не видели. Похоже, они не знают, где он. А если и знают, то не сказали бы ей. Джеймс качает головой. – Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. – Джеймс? В его глазах начали появляться черные пятна. Что если Нарцисса пошла к Вальбурге? Пошла к Люциусу? Что если это его вина? – Джеймс? Джеймс, дыши, черт возьми… дыши! Он чувствует руки Ремуса на себе, чувствует, как его усаживают на одно из сидений, осторожно кладут его голову на колени. – Я… не могу… я должен идти… я должен забрать его. Он был совсем рядом. Он был так близко. – Ты же знаешь, что не можешь. – Нет, пожалуйста, пожалуйста, Ремус. Ты должен мне помочь. Я не могу, я не могу оставить его там. Я не могу оставить его с ними. Они причинят ему боль. Блять. Блять. Блять. Это моя вина. Это моя вина. Мне так жаль. Мне так жаль. Я просто хотел обезопасить его, – он действительно больше не дышит, слова, слетающие с его губ, путаются одно с другим и звучат как всхлипы. – Джеймс, Боже, Джеймс, всё будет хорошо. Мы что-нибудь придумаем, я обещаю. Но прямо сейчас мне нужно, чтобы ты дышал. Пожалуйста, ради меня, – он чувствует, как рука Ремуса сжимает его затылок. – Вдохни, выдохни, Джеймс. Вдох, выдох. – Я не могу. Это моя гребаная вина. Он сказал мне держаться подальше, а я не послушался. Он сказал мне, что произойдет, если они узнают, а я сказал ему, что мне всё равно. Я не могу. Не могу. – Тише, тише, – спокойно говорит Ремус, по-прежнему удерживая руку на затылке Джеймса. – Не придумывай худших сценариев, ладно? Мы не знаем, что произошло. Джеймсу всё ещё кажется, что он задыхается при каждом вдохе. – Что если бы это произошло с Сириусом? – шепчет он, чувствуя, как Ремус напрягается рядом с ним. – Я обещаю, что помогу тебе, – говорит Ремус едва ли громче Джеймса. – Я обещаю. Джеймс хочет сказать, что верит ему, но у него не получается. Крепко зажмурив глаза, он всё ещё прижимает голову к коленям. «Мне жаль», – это всё, о чем он может думать. Снова и снова. Мне жаль. Мне жаль. Мне так жаль.