too late

На улице стало совсем холодно, поэтому, сидя на холодной скамейке, Чонсон чувствует себя полнейшим идиотом, позабыв о куртке, оставшейся висеть где-то в доме. Но возвращаться туда он не планировал, как минимум, ближайшие минут двадцать или на сколько там ему хватит растянуть две сигареты, которые удалось выпросить у неизвестных парней, куривших здесь до него – свои-то остались в куртке. Перед глазами до сих пор картина, которая оставляет на сердце какой-то тяжёлый отпечаток, что причиняет дикую боль: хён заходит в дом в обнимку со своим парнем, что-то при этом весело с ним обсуждая. А ещё смотря на него так, будто никого в этой вселенной кроме него нет. Плакать хочется, но ещё больше хочется видеть улыбку хёна, чтобы он был счастлив. И пусть эту радость подарит не он, Пак Чонсон, а, как показало время, Шим Джеюн. Нет, Пак ни в коем случае никого из них не винит в своём состоянии, разве что себя за все упущенные возможности, за все несказанные хёну слова, которые могли бы всё изменить тогда. Но, увы и ах, время не повернуть, сейчас уже поздно, ничего не исправить. Смириться с таким положением дел, подавлять чувства – всё, что остаётся Паку. Иначе можно совсем свихнуться. – Эй, ты хоть бы куртку накинул, так и простудиться недалеко. Хисын слишком заботливый, слишком. Зачем он появился именно сейчас, когда Пак уже готов был зайти в дом за курткой и стыдливо сбежать оттуда, как самый ужасный воришка, почти пойманный на месте преступления, но чудом успевший скрыться. Потому что уйти теперь не хочется, остаться тоже. Хочется исчезнуть: не с этой вечеринки, а вообще из жизни старшего. – Не переживай, хён, – он докуривает первую сигарету и достаёт вторую, не смотря на Хисына, присевшего рядом с ним на скамейку, – не заболею. Скорее сдохну от табачной зависимости. Прости, что заставляю тебя волноваться, когда-нибудь ты перестанешь это делать. – Звучит так, будто ты хочешь прекратить наше общение после стольких лет, – Ли издаёт смешок и накидывает куртку на плечи младшего, после чего отворачивается, смотря куда-то в тёмное небо, на котором, к удивлению Пака, сегодня впервые за долгое время было отчётливо видно звёзды. Может, это знак, что надо уже всё прояснить? Они оба молчат. Не из-за того, что сказать нечего – просто будто каждый задумывается о чём-то своём. Им не в первой вот так проводить время. Иногда лучше помолчать в компании друг друга, лишь бы не сказануть чего-нибудь лишнего, разрушив всю эту спокойную атмосферу. – Зачем ты вышел? – решает прервать затянувшееся молчание Чонсон, – веселье в самом разгаре. Я бы понял, если вечеринка была бы полнейшим отстоем, но Ёнджун-хён отлично знает, как можно повеселить народ, – он усмехается, но резко мрачнеет и продолжает уже немного тише, наклонившись к Хисыну, – или вы с Джеюном поругались? – Нет, конечно нет, – Ли мотает головой и отвечает вполне спокойно, – я просто переживаю за тебя. В последнее время ты стал каким-то странным, будто пытаешься избегать меня. Даже сейчас вышел, никому ничего не сказав. Не хочешь поделиться? Мы с тобой, как-никак, дружим больше семи лет, я переживаю за своего лучшего друга. Лучшего друга. Слова врезаются в сознание, оставляя там свежие раны поверх старых, которые уже должны были хоть немного подзажить, но, кажется, ещё слишком рано, потому что глаза начинает пощипывать от собирающихся слёз, а в горле образуется неприятный ком, какой бывает при ужасной простуде. И Джей благодарит темноту за то, что та скрывает всё это, не позволяя Хисыну заметить очевидные вещи, написанные на лице младшего. – Хён, можно я тебе кое-что скажу? Хисын поворачивает голову и смотрит внимательно, пытаясь разглядеть в ночи лицо напротив, чтобы понять, о чём же думает Пак. Он кивает, взгляд не отводит и даже, кажется, придвигается немного ближе, чтобы получше услышать то, что сейчас ему собирается сказать Чонсон. – Ты же знаешь, мы давно дружим, и я очень боюсь…кое-чего, – он делает затяжку, выдыхая дым в другую сторону, чтобы не попало на Хисына, который не выносит запах табака, но почему-то всё ещё сидит здесь, – я правда боюсь, что могу разрушить нашу дружбу этими словами. Но, наверно, и без них ей постепенно приходит конец. Она исчезает, как сигаретный дым в ночном небе, оставляя за собой лишь неприятный запах и маленький окурок, который уже ни на что не годится – остаётся лишь выкинуть его подальше. И, наверно, бросить курить совсем. – Я не совсем понимаю. Чего ты так боишься? – Того, что уже произошло, хён, – Пак усмехается и выкидывает наконец остаток второй сигареты, – это звучит как бред, но я должен это сказать. Ты…мне нравился. Не просто как друг, не как брат или знакомый, с которым нас связывает много историй. Даже не так. Я был влюблён. Чёрт, как же мне было плохо. Мне казалось, что я задыхался от этого навязчивого желания быть с тобой. Стыдно, господь, как же стыдно мне сейчас это говорить. Я так ненавидел себя в те моменты, когда всё осознал. И до сих пор ненавижу, если быть совсем честным, потому что больно до сих пор; потому что до сих пор надеюсь, что смогу быть с тобой, хён. Я рыдал ночью из-за чувств к лучшему другу и осознания, что это всё настолько неправильно, что попросту невозможно. Я ещё тогда пытался признаться, но подумал, что лучше уж страдать по ночам, но всё же быть с тобой рядом в качестве друга, чем высказаться и вообще не видеть тебя больше, чтобы ты меня не ненавидел за это, чтобы не презирал эту глупую подростковую влюблённость. Ты, наверно, думаешь, что я слетел с катушек, раз про тебя так думал? Я там, не знаю, вконец отбитый, раз вообще вляпался в такую ситуацию, да? Но мне с этими мыслями жить, почему-то, было проще. Не так…больно. И повисает тишина, которая была вполне ожидаема после столь несобранной и непонятной речи, напоминавшей скорее просто набор рандомных фразочек, вырванных из разных кусков текста. Но почти то же самое было оставлено в заметках телефона ещё в первый день осознания чувств и выучено наизусть после ежедневного перечитывания написанного. А сразу после нелепых предложений – отсчитывание дней до того, как хён перестанет общаться с таким неудачником как Пак Чонсон, который даже не может вслух произнести три самых простых слова «ты мне нравишься». – Ты прости меня, – голос Хисына дёргается, – за то, что я тогда ничего не заметил, или попросту не хотел ничего замечать. Потому что…ох, знаешь, потому что ты мне тоже нравился, очень сильно. Но я думал, что не достоин тебя, когда вокруг тебя было столько замечательных людей, которые могут сделать тебя намного счастливее, чем просто какой-то школьный друг. Вдруг кажется, что Чонсон уже не чувствует землю под ногами, будто скамейки, за которую он пытается отчаянно удержаться, вовсе нет, одно движение – он сорвётся и упадёт в глубочайшую яму, откуда уже не сможет выйти. Только и останется, что взять лопату и засыпать пространство вместе с Паком, чтобы он перестал питать надежду выбраться оттуда, чтобы он смог, наконец, задохнуться от падающей на него земли. Ком, стоящий в горле, с каждой секундой поднимался всё выше и выше, казалось, что сейчас вырвет, правда чем – непонятно, он ничего сегодня толком и не ел. – Я так и не решился тогда сказать это, а стоило, наверно. Засунул все свои чувства поглубже и продолжал убеждать и себя, и окружающих, что всё со мной хорошо. Тёмные круги под глазами – простая усталость, выпускной класс, все дела. А сам глаз не мог сомкнуть ночью из-за слёз. Я ведь тоже тогда считал, что влюбиться в лучшего друга – самая неправильная вещь, которая могла со мной произойти. Я тоже боялся, что ты отвернёшься от меня, но не потому, что будешь ненавидеть, совсем наоборот, чтобы мне не навредить, чтобы я смог побыстрее забыть тебя и жить дальше, потому что знал, что ничего у нас с тобой не выйдет. Вот почему я тогда молчал. Ты имеешь полное право на меня злиться сейчас, потому что я помню, как ты тогда переживал. Я…мне очень жаль, Чонсон-а. Прости меня. Хисын не смотрит на Пака, не отодвигается и, кажется, не дышит. Будто время застыло, позволяя им обоим обдумать все сказанные ранее слова. Будто сейчас здесь, во всём мире, только Пак Чонсон и Ли Хисын, как всегда и было. – Я не злюсь на тебя, хён, и прощать мне тебя не за что. Мы просто были подростками с бушующими гормонами. Вот так всё и вышло, да? В любом случае, что было, то уже прошло. Мы оба ведь отпустили эту ситуацию? Нет, Чонсон, не обманывай хотя бы себя. Ты же знаешь, что до сих пор страдаешь каждый день из-за хёна, который уже давно счастлив в своих отношениях. Просто отпусти, как это сделал твой лучший друг. – Конечно, – Хисын кладёт свою руку на руку Чонсона и улыбается, – надеюсь, мы всегда сможем быть друзьями, потому что я не хочу тебя потерять. И теперь, когда мы поговорили, не пытайся копить всё в себе, рассказывай мне, чтобы тебе было легче. Потому что я всегда буду рядом. Хорошо? – получив утвердительный кивок, встаёт и тянет Пака за руку, – а теперь пошли в дом, ты совсем замёрз. Чонсон пытается улыбнуться и позволяет старшему поднять себя. – Конечно, вечеринка же в самом разгаре. Ещё Джеюн тебя потеряет. – Вряд ли. Когда я уходил, он пытался научить пьяного Бомгю английскому. А это, как ты знаешь, гиблое дело. – Ага, знаю. Это же ты тогда пытался сделать что-то похожее. Вы идеальная пара с Джеюном. Прям соулмейты, – последнее слово противной горечью растекается по горлу, отчего плакать хочется ещё больше, но Пак начинает дышать глубже, заставляя себя успокоиться. – Есть такое, – Хисын смеётся, – и ты кого-нибудь себе найдешь. Вот увидишь. Возможно. Только не сегодня и не завтра. Потому что любовь к Ли Хисыну – вредная привычка, такая же как и курение, от которой, кажется, Чонсон никогда не сможет избавиться, продолжая медленно и верно убивать себя.