tempus ad tempus

      «Так как я умру?»       «Вы не умрете».       Были времена, когда Скалли уже не сомневалась, что за ней пришла Смерть. Когда она была больна, ее жизнь превратилась в перевернутые песочные часы, а время – в песчинки, медленно стекающие вниз через горловину, пока их не осталось совсем немного. Ей было страшно, но, по крайней мере, ее ожидал вполне определенный конец, и это помогало ценить каждое мгновение жизни и считать его последним.       Теперь же она просто считает их, эти мгновения, чтобы мысленно записывать и складировать в каком-нибудь укромном местечке, а потом, в будущем, смотреть на них, как на выцветшие фотографии в старом альбоме, полном радостей, горестей и всего того, что случается между ними, – обычной земной человеческой жизни.       Несмотря на все усилия, которые она прикладывает, чтобы сохранить, собрать все эти бесценные фрагменты в какое-то подобие разрозненного пазла, воспоминания обращаются в пыль, просачиваются сквозь пальцы. Она плачет, когда впервые не может вспомнить черты лица сестры, не посмотрев на ее фотографию.       Большая часть прошлого ускользнула от нее. Она хранит снимки и записи: сначала на бумаге, потом – на дисках, потом, когда и те стали лишь воспоминанием, – на всех возможных носителях, сменяющих друг друга по мере развития технологий. Она хранит все, потерю чего не сможет вынести: память о Малдере, о ее детях, об их жизни вместе.       Все, что она может, – бороться за то, чтобы они не ушли от нее окончательно, не дать им раствориться в прошлом.        «Ты говоришь, что время исчезло. Время не может исчезнуть!»       Она знает, что ошибалась. Время не исчезает, но пролетает быстро. Иногда так быстро, что кажется, будто столетия промчались перед ее глазами за одно мгновение. Она не знает, сколько ей лет.       Все, кого Скалли любила в той жизни, что она называет про себя «первоначальной», ушли. Ушли так давно, что их кости превратились в пыль и растворились в земле, а потом распались на атомы, когда Землю поглотило распухшее раскаленное Солнце.       Другие пришли задолго до конца, и человечество сделало то, что делало всегда, – пройдя с огромными потерями через безумные катаклизмы, постепенно вернулось к нормальной жизни. Скалли провела большую часть тех десятилетий, жалея, что Малдер так и не узнал, что был прав. В первые несколько лет каждый раз, видя одного из Них, она машинально поворачивалась к Малдеру, чтобы обсудить это с ним. А потом вспоминала, что его больше нет рядом.       Они эвакуировали людей с планеты задолго до того, как яростное пламя смыло Землю, и показали им звезды. Скалли видела так много! Намного больше, чем считала возможным. Она видела рождение и смерть звезд, повстречала миллионы цивилизаций. Она приподняла занавес Вселенной, исследовала разные уголки галактик и открыла все тайны космоса.        «Когда живешь вечно, рано или поздно начинаешь думать о вещах, которые по-настоящему важны, – о тех, которые ты пропускаешь и которые узнают все, кроме тебя».       Иногда она задумывалась, как бы все сложилось, если бы она не встретила Артура Феллига столетия назад и не отвернулась от Смерти. Она до сих пор живо помнит Феллига и его фотоаппарат, хотя большинство других воспоминаний давно развеялись в воздухе, как струйка дыма. Умерла бы она раньше или позже Малдера? Встретились бы они снова после смерти, открыв ту единственную дверь, войти в которую ей теперь неподвластно?       Она была с Малдером, когда он умер. Смотрела, как жизнь вытекает из него, пока он не ушел. Она бы попыталась романтизировать его смерть, но для такой пошлости она прожила слишком много.       У нее осталась фотография их ничем не примечательного домика. Кажется, ее сделал Малдер. Она не помнит, было это до или после того, как с него сняли обвинения. Она не может даже вспомнить, в чем его обвиняли. Раньше она слышала его голос – несколько десятилетий после того, как он умер. Она провели так много времени вместе (теперь она понимает, что нет, не так уж и много – ведь ничто не длится долго), и когда она потеряла его, то потеряла и частичку себя. Скалли не знает, зажила ли по-настоящему эта рана или просто превратилась в уродливый выпуклый шрам.       Она больше не может вспомнить его голос.       Интересно, принял бы он Вселенную такой, какая она сейчас, или отверг бы истину, потому что она слишком сильно выходила за пределы его разума и его времени.       Проклял ли ее Бог этой бесконечной одиссеей? Сейчас это кажется ей невообразимым – что во Вселенной столь необъятной, как та, в которой она существует, может быть Бог. Ее золотой крестик, – тот, что висел у нее на шее на всех старых фотографиях, – давно обратился в ничто, а вместе с ним – и ее вера.       Но она все равно часто спрашивает себя, придет ли к ней Смерть снова. Протянет ли ей руку, чтобы увести от всего, что она познала, на другую сторону бытия? Она не знает, сможет ли вновь обрести все, что потеряла.       И не знает, протянет ли руку в ответ.