Северное сияние

Очередной снежный день не радовал погодой — скалы оледенели и были очень скользкими, а чайки кружились над головой с оглушительными криками (казалось, от их частот вот-вот лопнут барабанные перепонки). То тут, то там можно было заметить птенцов, играющих на детской площадке — они лепили что-то вроде снеговика. Отовсюду слышались крики и возгласы веселья; кто-то падал, смешно барахтаясь на снегу, кому-то прилетал случайный подзатыльник от разбушевавшегося товарища по игре. Я же никогда к ним не присоединялся, выполняя роль безмолвного наблюдателя. Наверное, вы в растерянности. Давайте я объясню, в чём дело. Я не совсем обычный персонаж, да и окружающий меня мир не таков, каким мы привыкли его представлять. В моей Вселенной отсутствуют краски, и всё, что видят наши жители — это чёрно-белая палитра. То есть, мои соседи, родители, знакомые — все чёрно-белые. Однако каким-то странным образом я родился цветным. Представьте себе — в мире чёрного солнца, серых фьордов и белых снежинок родиться кислотно-синим птенцом, у которого, к тому же, ещё и карие глаза. У вас возникнет закономерный вопрос: дружище, раз никто не видит других цветов, то как ты узнал названия этих оттенков? И как ты понял, что это именно зелёный, а не, например, красный? Всё до банального просто — мир не всегда был серым. Наш учитель рассказывал, что когда-то ледники были голубыми; что иногда летом выглядывало ярко-жёлтое солнце; и когда туманы рассеивались, можно было увидеть северное сияние, переливающееся всеми цветами радуги. Но это было давно, и уже прослыло древней легендой. Теперь никто не верит оставшимся с незапамятных времён манускриптам — а чего им верить-то? Прошлое не докажешь, а настоящее вот — бесцветное, серое, такое, как будто вышло на экраны телевизоров в 1950-х годах. Сказание о цветном мире превратилось в легенду. До моего рождения, конечно. Кстати, наверное, вам нужно представиться. Я пингвин, и меня зовут Баки. С самого появления на свет я задавался вопросами, на которых нет ответа. Моя семья бесцветна — брат, сестра, кузина и дедушки с бабушками, никто не знал, почему я другой. Справедливости ради, стоит отметить, что мои родители не относились ко мне плохо — они кормили меня, ходили со мной на прогулки, но… на этом всё и заканчивалось. Им не очень интересно, что со мной, как у меня дела, есть ли успехи. Каждый раз, когда я возвращался со школы, они брали мой дневник для проверки оценок. Если там всё было хорошо, отец слегка похлопывал меня по плечу, а мать сухо улыбалась. Если я умудрялся принести двойку, оба родителя осуждающе смотрели на меня, а потом несколько минут твердили, что мне нужно исправить оценку. Никаких эмоций, никаких чувств, просто скупое выполнение родительского долга. Из-за цвета моей шкурки меня всегда презирали окружающие, поэтому я был одинок. Никто не желал со мной играть, меня остерегались и боялись. Почему, спросите вы? В нашей стае пингвины всегда боятся чего-то необычного. Помню своего старого школьного друга, Роджи, он родился без одного крыла. Несмотря на то, что его вины в этом не было, все дети относились к нему с пренебрежением. Я не знаю, что с ним стало, так как его семья (вместе с ним, конечно) перебралась на другой континент. Путешествие не из лёгких, и я готов поспорить, что сделали они это как раз из-за врождённой травмы своего сына. Его родители были достаточно понимающими… птицами. Иногда я завидовал Роджи, и одновременно сильно скучал по нему — он был единственным, кто понимал мою боль. С его уходом моя жизнь стала такой же, как прежде — игра в молчанку на уроках, тихие записи в дневник, сон как спасение от одиночества. Не думайте, что в моей жизни все было так уж плохо. Было одно место, что заставляло моё сердце трепетать — это море. Там я чувствовал себя в своей тарелке, ведь оно такое яркое… и синего цвета. Море заменяло мне друзей и семью, я любил выходить на бережок или небольшой склон, сидеть там, представляя другой мир, в котором меня любят и принимают в стаю. «Раз уж я не получу этого в жизни» — думал я, — «То смогу почувствовать в мечтах». И в тот роковой день я снова отправился на береговую линию. Забравшись на скалу, я принялся наслаждаться водной гладью. Тогда море было очень неспокойным, поднимались огромные волны, которые, казалось, вот-вот накроют меня с головой и сбросят вниз. Честно говоря, в какой-то миг мне даже стало страшно, и я захотел спуститься. В ту минуту, как я об этом подумал, до меня донёсся крик. — Что ты там делаешь? Слезай, это опасно! — обернувшись, я увидел рыбку, выглядывавшую из-под камня. — Ты это мне? — удивился я. — Конечно, тебе. Или ты видишь здесь ещё кого-нибудь? — раздражённо ответила она. Какое-то мгновение мы смотрели друг на друга. Я — тупо уставившись на незнакомое мне маленькое существо, отливавшее на свету перламутровым блеском; она — с раздражением и лёгкой толикой испуга. Я решил нарушить паузу. — Почему ты за меня беспокоишься? — Море сейчас бушует, а ты находишься на самом краю скалы. Судя по твоему возрасту, плавать особо ты ещё не умеешь, — она критично окинула меня взглядом. — А ещё ты кажешься мне милым. Услышав эти слова, я зарделся. — Я… — Как тебя зовут? — перебила меня рыбка. — Баки. А тебя? — Лакрица. Зачем ты здесь? — Я люблю море. Мне нравится его шум, тут я чувствую себя как дома. — А где твои близкие? Я глуповато улыбнулся и махнул крылом в сторону фьорда. — Там, и друзья, и семья… — У тебя же нет друзей, не так ли? Моё сердце замерло и отбило удар. — Почему ты в этом так уверена? — О, милый, рыбок считают нелогичными существами, но я исключение. Ты приходишь сюда каждый вечер, сидишь здесь по несколько часов, думаешь о чём-то. Вечно грустный, видимо, и чувствуешь себя неважно. — Да… это так. — В твоей жизни, в принципе, есть много хорошего, но это не то, чего бы ты хотел. Я же права, не отрицай, — добавила Лакрица, увидев, что я хочу что-то возразить. — Я не знаю… меня не обижают настолько сильно, насколько могли бы. Меня больше боятся, — я пожал плечами. — А ещё мои родители… Не успел я договорить, как меня тут же окатило волной и я скатился вниз, к началу скалы. Лакрица испуганно метнулась к берегу, но я уже отряхнулся и встал на лапки. — Ты дурак! Какого чёрта не слез, когда я тебя просила? — закричала Лакрица. — Сейчас же выходи на берег, а я подплыву к тебе настолько близко, насколько смогу. Не переживай, мне достаточно небольшого количества воды. Не успел я ответить, как рыбка махнула хвостом и свернула за скалу. Я слез и чуть не упал снова, поскользнувшись на камнях. Оглядываясь по сторонам, зашёл за угол скалы, где меня уже ждала моя новая знакомая. — Наконец-то. На песке приятней разговаривать, правда? — лукаво улыбнувшись, спросила рыбка. Я неловко улыбнулся в ответ и сказал: — И правда. — Хочу с тобой дружить. Эта новость ошарашила меня. — Со мной? Я же скучный, — растерянно ответил я, — к тому же, ещё и не похож на других. Не думаю, что тебе будет со мной интересно. Одну секунду рыбка молчала, а потом разразилась хохотом. — Бла-бла-бла, что ещё расскажешь? Это хорошо, что ты не похож на других, я терпеть не могу этих бесцветных монстров. Знаешь, с чем ты ассоциируешься? С северным сиянием. Это особенный цвет. Ты видел северное сияние? — я отрицательно покачал головой. — О, дружище, ты должен. Это такой фонтан чувств, энергии и всего вместе взятого, что ты просто не сможешь устоять. Представь, как на небе разливается огромная палитра красок. Она блестит, переливается, там зелёный, красный, жёлтый, синий… Там видны рождающиеся и угасающие звёзды, метеориты, электрические кометы, стремящиеся прямо к твоему взору. В общем, ты должен этим полюбоваться. Я слушал её, поражаясь познаниям и опыту такой маленькой рыбки. К слову, я даже не мог определить её породу (или вид), настолько она была необычной. Хвост — большой, крупный, длинный оранжевый хвост, — был похож на жемчужину, вытащенную из глубин океана. Глаза сверкали как бриллианты, а чешуя казалась сотней золотых пуговиц, плотно пришитых к телу. Лакрица излучала жизнь, нет — она была самой жизнью. — Посмотри на мой хвост, Баки. Видишь, какой он яркий? Я тоже выросла среди бесцветных рыб, поэтому хорошо тебя понимаю. Когда-то мне не нравилась моя особенность, но однажды я поняла, что я уникальна. И ты уникален, потому что единственный в своём роде. — Разве это не плохо? — Конечно, нет. Слушай — приходи завтра вечером на эту самую скалу. Уже смеркается, и тебе пора домой. Я бы ещё с тобой поговорила, но лучше отложить на следующий день. Мы будем смотреть на звезды, а потом поплаваем среди синих волн. К тому времени море должно успокоиться. — Хорошо, — согласился я. — Я буду ждать тебя именно здесь. Развернувшись, я направился обратно. Но вдруг что-то колкое заставило меня повернуться и сказать: — Спасибо, Лаки. Лакрица что-то весело прокричала и уплыла вдаль.

***

После нашей встречи я долго думал и смотрел на уходящее чёрное солнце. Конечно, отличаться от других бывает трудно — ежедневные подколки, страх окружающих заставляют думать, будто с тобой что-то не так. Но это не всегда правда — очаровательная рыбка, наплевав на предрассудки, сегодня показала мне другую сторону жизни. И это удивительно, потому что мне всегда внушали, что я один такой — несуразный, нелепый, некрасивый. Но она… Она была лучше горы алмазов, она светилась ярче жизни. И дело не только в её цвете — Лакрица будто знала, что всё может быть хорошо. То есть, в её мире и вправду всё было хорошо, и она делилась своим оптимизмом со мной. Наша короткая встреча оказала на меня огромное влияние. Придя домой, я молчаливо поужинал, заставил себя сделать уроки, лёг в смятую постель и сразу же уснул. Мне снился бескрайний океан и сотни рыбок, похожих на Лакрицу.

***

Следующее утро я провёл в сумятице. Родители подозрительно смотрели на моё задумчивое выражение лица, и отец даже спросил, всё ли у меня в порядке. Я попробовал улыбнуться и ответил, что всё хорошо. Мама зачем-то добавила: — Ну, ты знаешь, что всегда можешь к нам обратиться. «Ага, конечно» — подумал я и отправился в школу, расположенную в пяти минутах ходьбы от дома. Первым уроком была геология. Мы изучали минералы, и ранее я бы заинтересовался этой темой, но не сейчас. Я не слушал учителя — благо, до меня не дошла очередь отвечать домашнее задание. Уныло смотря в окно, я вздыхал, рисуя на полях тетради каракули, дивным образом напоминающие рыбок. Остальные уроки шли так же томительно, хотя я изо всех сил старался вникнуть в происходящее. На биологии нас вывели к морю. Едва зарождающееся решение хоть немного поучиться мгновенно испарилось, и я никак не мог отвести взгляд от воды, старательно ища признаки движений Лакрицы. Увы, ничего не происходило — синее море переливалось ярким пятном среди серых скал, а белые чайки продолжали ловить мелкий чёрный планктон (или чем там они питаются). Лакрица была где-то далеко внизу. — Баки, ваша очередь. Я встрепенулся и растерянно посмотрел на него. — Что? — Отвечайте на поставленный вопрос. Или вам повторить? — Да… пожалуйста. — Какая из этих водорослей съедобна? — он разложил передо мной несколько видов морской травы. — Мм… ирландский мох. — Верно, — учитель прищурился. — Баки, будьте внимательны. Как только он отошёл от моего места, я снова вздохнул. До вечера ещё так далеко! «Нужно отсидеть физику, природоведение и астрономию. Затем я уйду домой и засну прямо до вечера. Проснусь, а солнышко клонится к закату, и Лакрица ждёт меня у камня, прямо как вчера» — думал я. Мне так хотелось увидеться с ней, что я даже забыл забрать обед, заботливо предоставленный нашей поварихой. Скорее всего, кто-то съел мою порцию, и я даже предполагаю, что это тот задира Белти, вечно достающий школьников помладше. Он любил пугать их, прячась за камнями и внезапно выпрыгивая прямо перед носом. Конец учебного дня, и по совместительству учебной недели, был сладок. Не помню как, но я еле дошёл домой после школы. Мои мысли летали со скоростью света, и я предвкушал встречу с новой знакомой. Я так много хотел ей рассказать, что даже решил записать главные тезисы в блокнот. Выходило коряво, в спешке я путал местами буквы, забывал знаки препинания и терялся в собственных словах. Промучившись так полчаса, я решил забросить эту идею и окунулся в сон. Полуденное и послеобеденное время прошло быстро, на фьорды постепенно надвинулся закат. Моё сердце билось как в последний раз, когда я шёл к морю в обнимку с белым блокнотиком, который я всё-таки решил забрать с собой. Чем ближе было к берегу, тем медленней становился мой шаг. Наконец, у кромки я остановился и стал ждать. Минуты казались вечностью, крылья и лапки холодели. Шквал мыслей одолевал меня, и я даже начинал думать, что произошедшее было сном, как вдруг… — Привет! — словно из ниоткуда раздался радостный голос Лакрицы, подплывшей к берегу. — Я пришла. — Лаки… А я думал, ты не придёшь. — Как я могу не выполнить своё обещание? Тоже мне, друг называется, — фыркнула Лаки, плеснув на меня холодной водой. Я отпрыгнул назад, и мы заливисто рассмеялись. — Ну, поплыли? — Лакрица кивнула на уходящее солнце. — Сейчас покажу тебе такое место, что ты ахнешь. — Море уже успокоилось? — я с опасением осмотрел водную гладь. От былого шторма не осталось и следа — разве что пенные верхушки волн, да вымытый берег говорили о недавнем вихре. — Сам не видишь? — Лакрица вдруг сделалась серьёзной. — Даже при такой погоде плыви рядом с косой. Вон там, — она показала в сторону залива, — есть место, где не очень глубоко, к тому же, много ледников. Сможешь делать перерывы. — Хорошо, а как будешь плыть ты? — Напрямик. Глубина мне не страшна, а вот за тебя я волнуюсь. Поэтому, — рыбка улыбнулась, — давай подстрахуемся. Я кивнул и медленно зашёл в прохладную воду. Плыть оказалось не так далеко — всего пара километров, и я оказался у входа в грот, обрамлявшего начало залива. На пути мне встречались ледники, облегчавшие дорогу, а Лаки то и дело выныривала из воды, подбадривая меня словами:  — Баки, давай! Ещё немного, ты молодец! Когда мы приплыли, я с любопытством осмотрелся. Грот, окружающий вход в залив, был покрыт чем-то вроде ирландского мха, хотя он не растёт в таких местах. Я поднялся на уступ под гротом, казавшийся чем-то вроде ступенек, и взошёл наверх. И тут произошло кое-что, после чего я не поверил своим глазам. Там, сверху, на гроте, можно было увидеть весь залив. Он распростёрся как на ладони, обнажая снежные ледники, обвалы, фьорды и тысячелетние горы. Но удивительным было не это. Залив светился голубыми красками. Он был цветной. Я протёр глаза. Нет, всё так же цветной — я вижу ледышки синего оттенка, вон сосульки, а это — берег пепельного цвета, и на нём блестят тысячи камней: изумрудные, алые, золотистые… Обернувшись назад, взглянув на место, откуда я приплыл, я обомлел. Там тоже всё пестрело яркими красками, каких я ещё не видел у себя дома. Пребывая в полном недоумении, я забыл о существовании Лакрицы, и её голос выбил меня из равновесия: — Бак, ты там в норме? Я ошалело посмотрел на неё. — Лаки, это… это… Лаки, что это? — мой язык заплетался, а сердце колотилось, как сумасшедшее. Рыбка несколько самодовольно усмехнулась и проговорила: — Понимаешь ли, мы приплыли на границу. Это место, разъединившее жизнь со смертью. Там, откуда ты родом, правит смерть. Ты же видел своих родителей? Они словно неживые, как будто куклы. Ты видел учителей, своих одноклассников и друзей. Даже Роджи… — увидев, что я изумился ещё больше, Лакрица поспешно добавила, — я тут всех знаю и знала. Не удивляйся. К тому же, Роджи тоже любил приходить на берег моря. Продолжать? Я молчаливо кивнул. — Так вот, даже Роджи начал угасать. Если бы его родители не перебрались на другой континент, он стал бы таким же. И ты, — она окинула меня взглядом, — если бы не попал сюда, постепенно начал бы терять оттенки. Мы не можем изменить материк, континент, землю, на которой родились. Но мы можем поменять отношение к происходящему. На самом деле, всё вокруг цветное, просто они этого не замечают. Здесь ты свободен от внешних рамок, границ, окружения. Ты можешь быть собой, Баки. Ну и, конечно, энергия этого места раскрывает тебя. Я покажу тебе, почему этот залив такой особенный. Взберись на грот, — приказала Лаки. Я даже не думал ослушиваться Лакрицу, и быстро залез на каменный свод. — Теперь смотри вверх. Минуту ничего не происходило. А потом… Вспышками засияло, то тут, то там. Две полосы зарделись зелёными огнями, а звёзды засветились ещё ярче. Полосы начали разъединяться, заполоняя собой всё воздушное пространство. Тьма, окружавшая нас с Лакрицей, рассеивалась, уступая место чему-то невероятному. И вновь — фиолетовый, белый, сиреневый — эти цвета сменяли друг друга, танцуя вальс среди величественных глыб льда, отражаясь в наших глазах. Это было похоже на мириады маленьких светлячков, о которых так любил говорить наш учитель. Они светились и угасали атласными лентами, переливались перламутровыми жемчужинами, складываясь в букет дикорастущих цветов. Я не сразу понял, что мне сказала Лаки. — Северное сияние, Бак. Aurora Borealis. На мои глаза навернулись слёзы. Я не мог поверить, что всё это происходит со мной. Ещё позавчера я думал, что мне так и придётся всю жизнь прожить одному, в бесцветье злых языков. Но я здесь, рядом с рыбкой, которую знаю всего несколько дней, и с нами происходит настоящее чудо. А тем временем радуга сияния нарастала и окружила нас со всех сторон. Казалось, она проникла даже в чешую Лакрицы и в мои крылья. Мы дышали северным сиянием, мы были им. И вдалеке, где-то на другом конце залива я увидел животных, устремляющихся в нашу сторону. Сначала мне было сложно разглядеть их фигуры, но, всмотревшись в даль, я различил пингвинов. Пингвинов! — Лаки, смотри! — вскрикнул я, показывая на них, — там другие пингвины! — Вижу, — коротко ответила рыбка, — а вон там и мои сообщники подплывают. И правда, с другого края вода заблестела, будто бы там разлили жидкое золото. Сотни рыбок, таких, как Лакрица, подплывали к нам. — Они все хотят посмотреть. Я ощутил целый спектр эмоций: от радости, что я не одинок, и от резко промелькнувшей слепой жадности, ведь только я хотел наслаждаться подарком природы. Лакрица почувствовала моё настроение: — Не жадничай. Aurora доступна всем, она любит каждого из нас. Поверь мне, чем больше зрителей, тем лучше, — она подмигнула, — уж сияние-то постарается, чтоб поразить гостей. Через несколько минут нас окружили рыбы, пингвины и другие птицы, каких я ещё не видел. Я прикрыл глаза, отдаваясь чувству головокружительной лёгкости, возникавшей раз за разом, когда я смотрел на небесный вихрь, и обессилено лёг на спину.

***

Следующий день растворился в моей памяти. Знаю только, что после этого события моя жизнь изменилась на сто процентов. К сожалению, мне пришлось расстаться со своими родными, и сейчас я нахожусь в поиске нового дома... Думаю, у меня не получилось бы вернуться обратно. Одно я знаю точно: дом там, где ты нашёл себя. А если уж ты себя нашёл, тебя найдут и другие. Лакрица всё ещё со мной, я познакомился с её друзьями. Другие пингвины удивились, узнав, откуда я родом. Как оказалось, это заброшенный остров, которой постепенно вымирает, и моё поколение пингвинов считается последним. В будущем я хотел бы перевезти свою семью на новый континент, хотя для начала мне нужно обустроиться. Я не знаю, захотят они этого или нет, но я попытаюсь — и потерплю неудачу, либо вернусь с победой.

***

И каждую ночь мне снится Aurora, являясь во снах трёххвостой жар-птицей, судорожно пылающей в небесах, отчаянно хватая ртом воздух, замерев, как пантера перед прыжком; и точно так же растворяется в моём подсознании, оставляя после себя сладковатый лакричный вкус.