Sensual night

      Феррари нежно рычала, идя на обгон блестящей в фонарях ночи черной тойоты. Город был как всегда ярким: множество рекламных экранов на зданиях высоток, излучающий постоянно меняющийся разноцветный калейдоскоп цветов, высокие, но такие низкие на фоне зданий фонари, знаки, регулирующие дорожное движение (которые зачастую игнорируются ей целиком и полностью), и светофоры, придающие улице еще большую хаотичность, но еще больше источают жизнь. В этом городе движение никогда не останавливается. Не важно, день это или ночь, всё многополосное дорожное полотно забито несчетным количеством машин класса не ниже среднего. Здесь все сливается в один звук, в одно движение, в одну жизнь — единый организм.       Но она для него никогда не являлась чем-то относящимся к этой массе необъятного Сеула. Она для него то немногое, выбивающееся из толпы, имеющее самое большое значение; тот запретный плод, на который можно смотреть, но нельзя трогать. А трогать очень хочется. Особенно когда она сидит меньше, чем в метре от него, сосредоточенная на езде. В её глазах проплывают блики того самого света, но чаще встречных фар. Он знает, что она всегда замечает слишком долгий взгляд на ней. Но он никогда этого не смущается. Никогда этого не пытается скрыть. Никогда не прекращает, даже если всё-таки получает ответный взор. Потому что они оба всё прекрасно понимают.       Запутанность их отношений началась давно. Тогда, когда они были только приятелями, и его сердце сразу выделило её для себя. Тогда, когда их компании стали тесно общаться и его сердце замирало, а затем выдавало бешеный темп при взаимодействии с ней. Когда они стали друг другу очень близки, естественно, в духовном плане, но его сердце окончательно было пленено лишь ей. Когда оказалось, что не только его сердце пленено ей, так же как Чимином пленён один из самых близких, кроме неё. Когда он от отчаяния (?) был под Мином, но дверь в студию была незакрыта. Её глаза отражали пропасть уныния, в которую он упал тогда. В тот момент ему хотелось, чтобы это оказалось сном.

Flashback

      Чимин, уставший до изнеможения после расписания, вошел в свою одинокую квартиру. Она встретила его уютом, насколько это было возможно с её хозяином и чувством опустошенности. Хотелось есть, но не хотелось готовить. Да что там, не хотелось шевелиться!       Вода в кастрюле закипела, Чимин, уже более бодро, чем прежде, начал готовить рамён. Мокрая челка нависала над его глазами, но не мешала взору. Пейзаж за окнами был под стать настроению: серый, унылый дождь медленно, но обильно поливал большие стекла окон, отчего город за ними превращался в размытый, слившийся вместе в желто-синий цвет, нагоняющий только тоску. В это момент Чимину почему-то казалось, что он один во всей вселенной. А в голове мысли крутились одна за другой о той, кто заставлял трепетать его глупое (по его мнению) сердце.       Уже несколько лет он только созерцает, любуется со стороны, ловит взгляды и неимоверно радуется проведенному вместе времени от случая к случаю. Но случаи эти редки ввиду их карьеры. Он все эти годы думал. Думал, думал… и боялся. Он не знает почему! «Нет, я не трус. Ведь это действительно не нужно ни мне, ни ей. Слишком трудно, слишком не вовремя», — обманывал он сам себя. Но однажды решил, что положит конец своим мучениям: «Нужно же хотя бы попытаться! Даже если невзаимно, будет повод перестать колупаться в своих мозгах от «нет» к «да» все глубже и глубже. Скоро от них ничего уже не останется такими темпами!» Это случилось после их душевного разговора, когда на его невозможно сильную, глубочайшую радость их оставили вдвоем по счастливой редкой случайности. Они говорили буквально обо всём: об их детстве, юношестве — всех этапах, до настоящего времени. О первой любви и первом чувстве разбитого сердца. О том, что делает их счастливыми и несчастными, и Чимин, конечно же, не решился сказать, что одна из таких причин прямо перед ним. Они ночевали в его квартире, на его кровати. Нет, не подумайте! Ничего не было, ведь они просто друзья. Он любовался ей настолько, насколько его уставший тогда организм позволял не смыкать глаз. Он вдыхал её запах и после того, как в кровати стало так невыносимо пусто. Так же, как в его душе каждый раз, когда приходило время прощаться на неопределенный срок. И тогда он понял, что совершенно точно, безоговорочно, без остатка любит её. Это чувство поглотило его абсолютно, не давая жить… нет, даже существовать. Он превратился в мальчика-одуванчика, витающего в облаках. То и дело воображение стало подкидывать ещё более (хотя куда больше?!) реалистичные картины их взаимной любви. Их жизни вместе и в горе, и в радости до гробовой, мать его, доски! И он решил пойти ва-банк. Донельзя серьезно настроенный, вымученный собственными метаниями окончательно, он до последних мелочей продумал, как он пригласит её встретиться, они проведут вечер вместе и он обязательно ей признается, выложит всё, как на духу, полностью и не оставит ни грамма испытываемых чувств в тени. Даже в случае отказа. Он знает, что она поймет его и примет эти чувства, не обидев, погладив и обняв, как малыша-котёнка. Раздается звонок его мобильного телефона, прежде чем он собирается совершить тот самый звонок. «Сокджин-хён» высвечивается на ярком дисплее.       — Чим-Чим, привет! — звучит хён взволнованно, его голос как-то скачет и Чимин буквально ощущает его улыбку.       — Привет, хён! Как твои дела? Как проводишь неполный рабочий день? — Чимин изо всех сил старается звучать как можно более спокойно. Но мысленно он совершает тот звонок, и прокручивает весь диалог с Т/и со всеми возможными репликами обоих абонентов.       — Я сделал то, на что не решался очень долгое время! Я хотел первому сообщить Джуну, но он не взял трубку, — Ким шутливо и громко говорил.       — Йа-а, Сокджин, вот и звони своему Джуну, пока не дозвонишься! — якобы обиженно прозвучал Чимин, всё так же на периферии сознания мечтая закончить этот разговор.       — Я от тебя твои новости вообще никогда не узнаю! Да и тебе когда ни позвони, ты всегда с Тэ болтаешь. Или вообще не берёшь!       — Но тем не менее твой дорогой друг слушает тебя внимательно, давай, выкладывай, — «вроде как ненавязчиво?» — думает Чимин.       — Я, наверное (совершенно точно), не говорил… — он замялся, стало почему-то неловко. — …не говорил, что мне нравится Т/и. Ну так вот, я позвал её на свиданку! Хотя вообще-то я не обозначил, как называется для нас данное мероприятие, но тем не менее… сегодня наконец-то решится моя судьба! Ты не представляешь…       Дальше Чимин не слушал. Слышал, но не слушал, потому что внутри всё оборвалось. По непонятным для него причинам он возненавидел хёна за эту несчастную секунду. Стало так отвратительно обидно и досадно. Сначала он злился только на Джина, потом на себя за свою глупую нерешительность, затем вообще на неё за то, что она согласилась. В горле появился тяжелый упругий ком, который никак не получалось проглотить, даже с третьей попытки. В носу предательски защипало, в глазах всё начало мутнеть. Он пытался не дышать.       — Эй, Чимин-а, ты меня слышишь?! — громко проговорил Джин.       Чимин очень боялся, что голос его дрогнет. Он как мог подавил желание просто бросить трубку, и осторожно держа из последних сил свое уже совершенно слабое самообладание, похожее на мокрую бумагу, что вот-вот порвётся, ответил:       — Да, хён, — он максимально громко, насколько это возможно на грани истерики, проговорил, проглатывая горячую крупную слезу. — Поздравляю! Удачного вечера!       — Ты устал что ли сегодня так сильно? Чимин-а, отдохни и покушай хорошенько, ладно? Может, тебе что-нибудь нужно? Я привезу, — обеспокоенно проговорил Джин.       — Нет, всё в порядке. Ещё раз удачи!       Больше сдерживать поток слёз он не мог. Ненависть к себе и обида на судьбу в кристальных слезах резала его щёки и скатывалась прямо на острый подбородок. В груди жгло, сердце упало в пятки и теперь по нему осталось только топтаться. Руки закрывали лицо, дышать не получалось. И только тогда он услышал вой. Собственный вой. Такой отчаянный и печальный, будто бы кто-то умер. Хотя… так и есть. Чимин явно ощущал себя мёртвым. Или хотел бы, чтобы это ужасное чувство практически физической боли его убило, не мучая.       — Что случилось?       Юнги, уставший, стоял в пороге его квартиры. На прошлой неделе у него в студии Чимин записывал свою сольную песню, а Мин обещал, что как только он вылезет из своей берлоги, обязательно привезёт ему материалы, чтобы осталось только свести трек. Чимин бы удивился, потому что совершенно не помнил, что дал ему ключи от своей квартиры очень давно, но тот никогда не приходил сам, потому этот факт его память убрала в кратковременный отдел. Но ему было слишком не до этого.       С того момента они с Юнги стали ещё ближе. Мин не оставлял его одного настолько, насколько позволяло время. Или не позволяло. Но Мин всё равно не оставлял. И Чимин принимал его поздние ужины (правда из-под палки), вылазки в бар и на прогулки. Долгое время. Боль не уходила. Она вросла в его грудь, и с каждым днем всё набиралась сил, хотя Юнги как мог травил её. И однажды её рост замедлился, оставшись на одном уровне. Но каждая одинокая ночь будто давала суперсильное удобрение почвы для этого вредного растения, превращавшееся в существо. Потому что Чимин настолько явно ощущал её, что ему казалось, что он слышит её. Слышит её шёпот, призывающий снова окунуться в черное озеро боли и ненависти, дна у которого нет: оно чёрное и непроглядное, холодное. Стоит вступить в него и берегов совершенно невидно. Но Юнги каждый раз пускался вплавь за Чимином, и всегда ему удавалось отогреть его на берегу и даже найти место, в котором проглядывают лучи сквозь это огромное дерево с необъятной кроной. И однажды солнца стало больше, а дерево это стало привычным. Иногда он выходил из его тени, а иногда любил погрустить в одиночестве под его ветвями.       С ней же творилось нечто иное. Она всегда знала, кто ей интересен. И всегда думала, что он со всеми (из их близкого окружения) нежен, со всеми приветлив и игрив. И старательно уговаривала себя не принимать всё, что делает Чимин по отношению к ней, за чистую монету проявления любовного интереса. Но каждый раз в копилку воспоминаний получала звенящие достоинством «симпатии, близкой к любовным чувствам». И каждая ночь, и каждый день превращались в параллельную переплавку тех самых монет в номинал «искренняя дружба». Становилось всё труднее. И тут в её жизни появился Сокджин. Заботливый, внимательный, осторожный. Он никогда не давил на неё, даже после открытия своих чувств, когда она его не отвергла, но и не приняла предложения вступить в любовные отношения. Он остался таким же. И она понимала, что он всё ещё надеется.       Они сидели у неё дома, ели приготовленную на пару еду, смотрели какое-то весёлое шоу по телевизору (чего обычно она никогда не делает), но в основном лишь фоном. Больше они болтали и смеялись. Но постепенно их разговор изменил своё русло. В то самое, где она сомневалась в своих силах…       — Гляди, как он смотрит на неё! Он же готов её съесть, — она указывала на парня с экрана, любующегося его девушкой, выполняющей задание в их игре.       — Я его понимаю. Очень даже, — он опустил ресницы на стол, потом вперив нежный глубокий взгляд в её светлые глаза.       Она не отвечала. Потому что понимала его чувства. Но она их испытывает не к нему. И он в этом не виноват… ни капельки.       — Извини меня. Я не хочу… ну знаешь, оказывать давление на…       — Это ты меня извини. Наверное, это должно быть так: кто-то должен всё прекратить. Джин, я не хочу давать тебе надежду. Да ты и сам прекрасно видишь…       — Что ты не можешь ответить на мои чувства? Да. Я все понимаю. Зря это ляпнул, не хочу заставлять тебя испытывать чувство вины, — Джин помрачнел, но в целом его вид не заставлял чувствовать смущение и неуверенность.       — Нет. Больше. Джин. Нам не по 17, наше время уже уходит. Тебе уже хочется семью, хочется любви и тепла. Но я не смогу тебе это дать. А пока ты со мной так общаешься, ты лишаешь себя возможности допустить мысль «предать» меня. Хотя сам знаешь, что это не так. Ведь я… действительно люблю тебя только как брата. И быть матерью твоих детей могу только крёстной, — почему слёзы из её глаз решили, что сейчас самое время, не спросив разрешения?       — Я правда понимаю. Абсолютно всё. Нам нужно расставить точки на «i» окончательно. Ты права, я всё равно каждый день надеюсь. Но я не готов ограничить наше общение. Если только ты этого не хочешь.       Ей так больно. Почему предательское сердце любит не его? Они бы были так счастливы вместе. Но этому не бывать… как бы ей даже не хотелось заверить себя, что всё может быть иначе. Или всё же не может? Она любит Чимина, а не Джина, конечно не может! И почему же это доставляет столько груза на её плечи, под названием вина, когда Джин так старательно его убирает? Если плохо ей, то как плохо ему? Она знает, как это. И не хочет, чтобы его сердце разбилось. И она возьмет весь удар на себя.       — Хочу, — губы сами произносят это. Почему так трудно? Почему эхом отдается в голове каждый слог?       — Если хочешь, будь по-твоему. Только будь счастлива, обещай мне, ладно? — Ким смотрит нежно и будто бы даже не ощущает, как его сердце падает к её ногам. Он уйдет, но оно останется там.       — Трудно… обещать такое, — почему слёзы льются бесконтрольно? Это начинает злить.       — Если не станешь, я всё для этого сделаю, стоит протянуть руку. Можно я обниму тебя? — он осторожничает, потому что произошло то, чего он так боялся — слёзы по его вине.       — Да.       Дверь хлопнула, а перед глазами всё ещё его улыбающееся лицо, на щеке невесомый поцелуй, на плечах тепло объятий. Но ей холодно.       Пытаясь отвлечься, она взяла телефон. Это только усугубило положение. Тогда решено было пойти проветриться. И почему вокруг все так счастливы? Почему все улыбаются. Гуляют парами и большими компаниями. А у них работа — некогда даже вот так просто прогуляться. А у неё одинокая любовь в сердце просит отдать её тому, кому она принадлежит.       Звонок в третий раз не даёт результат, и тогда адресатом звонка становится Тэхён, который точно знает, где Чимин. И действительно определяет местоположение их друга: студия Юнги. «Отлично, втроём нам всегда комфортно, может, ещё и выпьем», — думается ей и становится не то, что бы легче, но заметно проще даются вдохи и выдохи.       А вот теперь воздух стал свинцовым. Его нельзя ни вдохнуть, ни выдохнуть. Свинцом наливаются и все конечности, застывшие в едином положении. Белая кожа, как подтаявший пломбир, который тут же хочется слизать (отнюдь не ей в данный момент), натягивается под мышцами рук, держащими сильные, стройные, состоящие только из мышц ноги Чимина под коленками. Глаза юнги прикрыты и слегка сощурены. Он рвано выдыхает, медленно толкаясь в горячее даже на вид тело Чимина, который томно стонет, откинув голову назад. Его пшеничные волосы разметались по спинке дивана, кадык призывно выпирает, и Юнги тут же тянется его поцеловать, как вдруг периферийным зрением замечает чей-то силуэт. Он перестает двигаться и смаргивает наваждение страсти, чтобы различить, кому этот силуэт принадлежит.       Странное ощущение, когда разум отказывается верить в то, что отчетливо видят глаза. Девочка-любовь в сердце Т/и неуверенно выглядывает, когда упрямый мозг закрывает ей обзор, но всё же видит, что своему человеку она ненужна. И начинает горько плакать. И слёзы эти начинают заполнять всё пространство, норовя политься через край. Когда Т/и осознает это, то:       — Извините, простите. Было открыто, я даже не подумала постучать…       Она стремительно удалялась из студии, чувствуя себя отвратительно. Так, будто специально это подсмотрела, будто теперь они оба её ненавидят и теперь она для них чужая. Хотелось отключиться, ещё и чертовы слёзы не дают чётко видеть, куда идти, помимо неслушающихся, заплетающихся ног.       Но она так и не узнала, что солнце для Чимина вновь спряталось. И больше уже не выходило из-за туч, а дерево боли росло незаметно для него. Просто в очередной раз он оборачивался и понимал, что вокруг этого дерева могли бы сесть все мемберы, и ещё бы осталась куча места. Юнги не знал, кто конкретно был виной такого состояния Чимина, но теперь, конечно, догадался. Чувство вины завладело им, и он был точно уверен: оно не покинет его до тех пор, пока его милый Чимин не начнёт вновь жить под животворящим и таким обязательным солнцем.

End flashback

      С того времени прошло больше полугода. Изначально они оба избегали встреч друг с другом. Как бы забавно ни звучало для нас, но потому что стыдно. Чимин считал себя предателем его любви к ней, она считала себя дурой, вмешавшейся туда, куда не нужно и была в шаге от того, чтобы вновь искренне попросить у них с Юнги прощения за тот раз. Чимин всё время думал, что она с Джином. Когда видел их просто рядом, ему становилось практически физически ощутимо, как корни боли прорастают ещё глубже. Точно так же думала она, глядя на них с Мином. Каждый раз любовь плакала. Наверное, у неё уже затяжная депрессия… Но Мин, зная, кто нужен Чимину, а то, что это не он, он точно знает, обратился по адресу, вызвав Т/и на разговор, под предлогом просто выпить немного виски, да так «поговорить о том, о сём». Ему непросто пришлось собрать волю в кулак и «отдать» Чимина ей. Но он видел, как тот увядает на глазах. Но ради того, чтобы он воспрял, Юнги готов на всё.       Она не поверила своим ушам, когда Юнги в принципе начал разговор о Чимине с ней. А он не поверил своим ушам, когда она сказала, что любит Чимина. И тогда Мину захотелось дать себе пощёчину, звонкую и сильную достаточно, чтобы это отплатило за то, что он тогда заставил её испытать на пороге в студию. Их разговор был длинным и закончился на смой прекрасной ноте из возможных. И Юнги пообещал Т/и, что не скажет Чимину о её чувствах.       Но тот сразу рассказал Паку, что Джин был отвергнут.       И, боже, почему Чимин был так рад? Почему ненависть к другу показалась ему такой глупой, такой идиотской, что захотелось у него прощения за это попросить? Но действовать он не решался. Однако общение к былому вернуть удалось. А затем он уже, конечно же рассказал ей, что они с Мином не в отношениях. И оба боялись признаться в чувствах. И оба довольствовались тем, что у них есть.       Но с каждым разом было труднее и труднее. Трудно, когда вы оба пьяны на дне рождения общего знакомого в клубе и танцуете плавные сексуальные танцы в нескольких сантиметрах друг от друга. Трудно, когда вы поёте караоке на очередном вечере в общей компании слезливую песню и театрально отыгрываете (ага, как же) чувства любовных терзаний, переданные в песне. Их «лёгкий дружеский» флирт, который выкупили уже абсолютно все, кроме них двоих. Очень, блядь, трудно.       — О чём думаешь? — не отводя взгляд от дороги, Т/и спросила Чимина.       — О тебе.       Что? И что ему на это ответить?       — Непонятно, — её брови чуть съехали к переносице. — Мне нихуя непонятно, Чимин.       — Ты же тоже думаешь обо мне?       — Сейчас? Или…       — И сейчас, и всегда.       Ей не мерещится? Или она не так понимает? К черту. Первый начал.       — Конечно, ты же мой самый близкий друг.       — Сучка ты. Понятно тебе? — «обиженно» произнес Чимин.       — Нет. Мне вообще нихуя непонятно, — увеличивая скорость, сказала Т/и. Виднелся съезд на трассу.       — Ты о нас? — Чимин так и не отворачивался от неё. Он и сам не понимает, что за муха его укусила. Но почему-то его нутро чувствовало, что сейчас подходящее время.       — В смысле о нас? — теперь уже сбрасывая скорость, чтобы войти в поворот на трассу, она ответила ему, глянув в его глаза. Они изучающе смотрят? Но так уверенно. Нетипично. Нет. СТРАННО. Какого черта? Обычно он так ведет себя, когда знает какой-то её секрет и хочет поговорить об этом. Но у них нет секретов.       — Ты же тоже любишь меня? — даже не моргнул. Сам в шоке.       Машина правильно входит в дрифт и съезжает на побочную ветку, ведущую неизвестно куда. На ней даже нет фонарей. Звук ручного тормоза разрезает повисшую тишину, Т/и глушит двигатель.       — Тоже?       — Любишь?       — Юнги сказал?       Они играют в гляделки, когда вдруг Чимин хмурится.       — Он знал?       — Чёрт. Знал. Он знал. Я ему сказала.       — Вот сука. Мог бы и сказать. Друг, блядь, называется, — Чимин цокает, ведя головой, и смотрит на свои колени.       — Друг? Он ебал тебя на диване в своей студии, — неожиданно для самой себя Т/и говорит это, не колеблясь, и даже без грамма обиды.       — Он меня любит. Он не знал, что я люблю тебя. Видел моё состояние, когда ты с Джином была близка, но не знал, что это причина. И… я думал, что принимать любовь проще, чем любить тебя. Но я, сука, был неправ. Я в тот момент думал только о том, как стонешь ты, как касаешься меня ты. Мне было так стыдно перед ним за эти мысли. Он так старался ради меня… и да, он хорош в постели: я смог тогда забыться ненадолго. Но когда я увидел тебя, я думал, что это всё ёбаная шутка. А потом, что я больше никогда не прощу себя.       Они оба молчали. Чимин, не шевелясь, смотрел на колени.       — Успокою тебя: Юнги сейчас не одинок. Не вини себя. А на счёт того, что это видела я… знаешь, это звучит очень по-извращенски, но сука, на эти воспоминания хотелось дрочить… правда, глотая слёзы…       Снова несколько секунд молчания. Вот они смотрят друг на друга. И заливаются смехом, сталкиваясь лбами. Рука Чимина оказывается на голове Т/и, нежно поглаживая, а вторая на её ноге.       — Т/и, будешь моей? — он смотрит прямо в её глаза, сверкая зрачками.       — Навсегда? — также смотрит на него. Оглаживает его скулы большими пальцами.       — Естественно, — его взгляд падает на её губы.       — А ты только моим? — она тоже смотрит на его губы теперь. Такие мягкие, и наверняка очень вкусные.       — Безусловно, милая.       Прошибает, будто током. Сначала от этих слов, затем от его теплых сухих губ на её.       Она слегка отстраняется, чтобы понять. Понять, только ли она сейчас нестерпимо хочет его?       А в глазах Чимина темнота непроглядная, глубина бесконечная.       — Я тебя люблю, — срывается с его губ.       Успел ли он подумать? Жалеет ли он о своих словах? А успевает ли он пожалеть? Это просто факт, о котором нельзя умалчивать, особенно в такой обстановке. Ему все равно, пусть отшутится, ссылаясь на тот самый флирт. Он повторит, если нужно.       — Я тебя тоже, Чимин-а.       Она смотрит на него в ответ так же томно и сладко. Он не успевает всё осознать, но его сердце знает лучше.       Он тянется к ней, его линия челюсти светится от фар так красиво, подчеркивая впалые щёки, блестящие глаза; губы приоткрыты, чтобы коснуться её губ. Тех самых, о которых он мечтал каждый день три года подряд. Чуть влажные, нежные, пухлые, горячие. Он теряется в этих ощущениях. Руки обнимают её лицо, прижимая еще ближе, насколько это возможно, к себе. Она касается его шеи и плеча, не веря, что это — то самое тепло, тот самый запах, которым хочется пропитаться до внутренностей. Пусть эти руки не отпускают никогда.       Поцелуй из нежного превращается в требовательный, властный. Она полностью отдаёт контроль Чимину. Его язык проходится по нёбу, возвращаясь к её языку, им мало, больше некуда, но им все ещё мало. Так жарко, дышать невозможно, сердце норовит выпрыгнуть из груди. В одежде становится тесно, поэтому они тут же освобождаются от неё.       Он поворачивает её лицом к боковому окну, полностью прижимаясь к её обнажённому телу своим, таким же нагим и горячим. Член оказывается зажат в расселине, и они оба не могут не прижиматься таким образом, чтобы создавалось трение. Он целует её шею, прикусывая и сразу зализывая, но остановиться просто невозможно, хочется дарить ещё больше ощущений, хочется прямо сейчас начать трахать так, чтобы слышать стоны. Но ещё больше хочется узнать, чего хочет она.       — Скажи мне, как ты хочешь? — он сказал, выдыхая ей на ухо, своим заигрывающим тоном, вслушиваясь в её неровное дыхание.       — Хочу, чтобы ты делал со мной всё, что пожелаешь. Ведь я только твоя. Навсегда, мой господин.       Её повернутое к нему, чуть запрокинутое лицо, вызывало бурю эмоций своим расслабленным видом. Ему хотелось выцеловывать каждый сантиметр. Ему нужно, именно нужно, чтобы она просила большего.       — Всё, что пожелаю? — он оставил чувственный поцелуй на её губах, прикусывая почти до крови. — Желаю тебя всю. Без остатка. Ты отдашь мне всю себя, да?       — Да, — её голос, вот такой, звонкий и слегка надрывный, пробуждает в нём что-то тёмное. Но это та тьма, которая доставляет исключительное удовольствие.       Салон впитывает хлёсткий звук удара по ягодице, на которой точно останется синяк.       — Ещё раз для моей глупой малышки: ты отдашь мне всю себя?       — Да, господин Пак.       С утробным рыком Чимин впивается в её губы, истязая, не жалея. Они горят пламенем.       Слегка надавливая, Чимин заставляет её прогнуться и перенести вес на руки. Ими Т/и держится за ручку двери машины, находясь в небытие, ведь так не бывает! Как может быть, что Чимин говорит такое? Как может быть, что сейчас он овладеет ей? Как может быть, что она чувствует его жар, его руки на себе, его тело на своём теле? Это заставляет сходить с ума.       Чимин проводит второй рукой по всей длине прогнутой спины с шёлковой кожей, первой крепко сминая правую ягодицу по побеления. Пульс отдаёт даже в голову. То, что он видит перед собой, заставляет усомниться в достоверности происходящего, между тем заставляя сознание сделать всё, о чём он мог только мечтать. Когда обе руки теперь оглаживают, сминают, и снова оглаживают ягодицы, разводя их в стороны, глаза не знают, куда им смотреть: ниже пояса или на её профиль, очерченный слабым светом фар. Её губы приоткрыты, глаза смотрят на него, изучая и запоминая. Когда их тёмные взоры встречают друг друга, Т/и закусывает губу и отводит взгляд.       — Моя девочка что, смущается? — как бы шипя, произносит Чимин, проводя большим пальцем по влажной щёлочке сверху до клитора, начиная немного на него надавливать.       — Ах! Господин Пак, простите… — так же не глядя в глаза, она отвечает, громко выдыхая.       — Что я могу сделать, чтобы моя девочка перестала смущаться? Проси, — он, массируя клитор, при этом нажимая чуть сильнее, чем до этого, требовательно смотрел прямо в её распахнутые глаза; веки слегка опущены. Даже сквозь темень салона он видел её лицо, горящее алым от смущения и возбуждения.       Т/и чувствовала его власть над собой и уже была готова на всё. Но говорить вслух то, о чём думает, трудно. Хотя возбуждение нарастало ещё стремительнее. Чимин такой другой. Она никогда не видела его таким. Всегда нежный и ласковый, добрый и чувствительный Чимин никогда не смотрел так. Иногда приставучий, энергичный и весёлый он никогда не источал такую ауру. Только в мокрых грёзах она могла его таким представить, но сразу отгоняла эти мысли, потому что: «Думать о таком про него неправильно. Вдруг ему такое совершенно не нравится», — как же неправа она была. Как же странно это осознавать, чувствуя его пальцы в себе.       — Господин, я хочу почувствовать, как твой язык касается меня там, — голос предательски звучал неуверенно. Чимин слегка нахмурился, не останавливая движение пальцев в горячем и мокром.       Он нагнулся ниже, к её лицу и тихо, но отчетливо отчеканил:       — Отшлёпать бы тебя за такое поведение, — склонился к её плечу и укусил несильно, но ощутимо, и сразу поцеловал покрасневший участок кожи, чувствуя рельеф от своих зубов на ней. — Но я обещал моей девочке помочь не смущаться. Скажи, называя вещи своими именами, что я должен сделать своим языком и где? — практически ей в губы сказал он, ловя каждый её громкий вздох от глубокого проникновения пальцев.       — Пожалуйста, вылижи меня, господин. Я хочу твой язык на своём клиторе, хочу его на губах, хочу его прямо в дырочке, — жарко и упруго звучали её слова ему в лицо.       Он вытащил пальцы и взял её за подбородок, накидываясь с глубоким поцелуем. Громкие звуки поцелуя и мягкий язык вместе с прокручиванием собственных слов в голове приводил её в состояние, в котором невозможно больше терпеть. Твёрдый тяжелый член крепко прижимался к входу, скользил в обильной горячей смазке, и им обоим безумно хотелось друг друга.       — Я так давно хотел ощутить твой вкус. Ты так сильно течёшь для меня, — быстро говорил Чимин, отстранившись. Он развёл ноги в стороны сильнее, насколько это возможно и оттянул ягодицы, открывая взгляду всё сокровенное, блестящее от естественной смазки. Он не сомневается, что она сладкая, как в его снах.       На секунду стало тихо, пока его лицо скрылось из видимости, и она почувствовала жаркое дыхание, предвкушая, что она испытает сейчас. Но когда Чимин с нажимом провёл языком полностью снизу вверх, затем вбирая малые половые губы в рот, чтобы с чмоком оттянуть их проникнуть в ещё узкую дырочку на всю длину, воздух не вдыхался, ноги ослабли, сердце замерло и сразу после этого набрало бешеный темп. Из её рта вырвался громкий и звонкий стон, затем повторяясь с придыханием. Влажные звуки и возбуждённое мычание Чимина между ног доставляло дикое блаженство. Чувства, испытываемые ими, — нежные сливки, медленное падение в нирвану, сильнейшее желание, огромное волнение — всё вместе.       — Сладкая. Как я и думал. Моя сладкая девочка.       Чимин перешёл к клитору, с напором лаская его языком, отчего Т/и дёргалась в его руках, быстро дышала и громко выстанывала его имя. Он готов сделать что угодно, лишь бы слышать это так часто, насколько это возможно. К языку Чимин добавил ещё и два пальца, аккурат попадая по чувствительной точке внутри неё, заставляя Т/и практически кричать. Темп стал очень быстрым, и ей казалось, что она умрёт от такой сильной стимуляции. Чимин практически рычал, крепко держа дёргающуюся Т/и, и буквально вжимал её в своё лицо. Вздохи Т/и стали рваными, сбивающимися. Чимин понял, что она близка к оргазму. И отстранился.       — Проси меня, — его лицо блестело, глаза стали ещё темнее от возбуждения. — Проси меня кончить.       — Господин Пак, — задыхаясь в своих словах, говорила она уже совсем без смущения. Она желала умереть в его руках, промедление сейчас — буквально пытка. — Господин Пак, Чимин, пожалуйста, дай мне кончить, умоляю!       Она выгнулась ещё сильнее, подаваясь ему навстречу, призывно-умоляюще смотря на него. Руки затекли, но она сильнее сжала пальцы на подлокотнике.       — Сейчас ты кончишь от моего языка, а потом я выебу тебя так, что ты будешь молить меня не останавливаться.       Он тут же принялся быстро стимулировать клитор языком, не используя пальцы, вжимаясь лицом и сбито дышал. Его член буквально болел от напряжения, вызываемого её реакцией на его действия, всех звуков жаркого секса, вкуса, смешавшихся запахов двух разгорячённых тел, но Чимин нарочно его не касался, запрещая лишать себя блаженного удовольствия от первых её прикосновений. Мокрым был даже подбородок, язык уже устал, но крик Т/и в запотевшее стекло заставлял ещё быстрее двигать им.       Её накрыло с головой бурной волной сильного оргазма. Руки и ноги больше не держали, в голове всё смешалось, мурашки бежали даже по лицу. Она открыла глаза, когда Чимин наклонился, чтобы за плечи притянуть и прижать её к себе. Её голова была на его ключице, она смотрела на него благодарным взглядом, всё еще полным желания. Он смотрел на неё. Её рука потянулась к его мокрым губам, чтобы провести по ним. Но он перехватил её.       — Что нужно сказать мне, милая? — он нежно целовал её трясущуюся руку, держа в своей ладони.       — Спасибо, господин, — она звучала слабо, но всё также возбуждённо, льнула к нему, как ребёнок, моля ещё, моля большего, готовая на всё.       — Ты позаботишься о нём для меня, нежная? — Чимин направил её руку себе на член, стоящий колом. — Он очень хочет твоей ласки, хочет быть для тебя самым лучшим. Только попроси меня.       — Чи… Господин Пак, я хочу взять его в рот. Чтобы Вам было безумно хорошо, — самообладание медленно возвращалось. Она видела нетерпение в глазах Чимина. — Можно я попробую теперь Вас на вкус, господин?       Чимина откровенно ведёт от этих слов. Ему хочется быть нежным с ней. Но, блядь, это невозможно сейчас. Он так долго сдерживался. А тут она, та самая, единственная для него, просит взять у него в рот, а на языке у него её вкус, такой яркий и ощутимый. Она в его руках, податливая и желанная. «Невозможное действительно возможно», — думается ему, пока он садит её на сидение, видя её слабость, а сам встаёт на колени на соседнем сидении перед ней.       — Господин, я так сильно желала Вас. Всегда. Вы прекрасны, — она смотрит на него снизу вверх и, боже, как ей нравится его превосходство. Нравится быть его хорошей, послушной девочкой.       Закусив губу, Т/и подалась вперед и её твёрдые соски выделялись на фоне подлокотника между сидений и ручного тормоза. Это привлекло его внимание, и он очень хотел их облизать и смять нежную грудь. Но когда она обхватила рукой его чувствительный член, особенно из-за того, что он долго сдерживался, и сделала пару плавных движений вверх-вниз, все мысли, кроме сосредоточенности на ней и её действиях, отошли на второй план. Налившаяся кровью, упругая и солоноватая от предэякулята головка проникла в горячий рот, и Чимин не сдержал низкий стон, вырвавшийся из груди. Пальцы Чимина утонули в блестящих мягких волосах Т/и, слегка массируя кожу головы. Хватка на волосах резко стала сильной: он решил больше не сдерживаться.       Т/и распахнула большие глаза, глубоко насаживаясь на каменный член Чимина. В его глазах горело ясное пламя, и она в нем сгорает, желая навсегда остаться пеплом в его легких. Он глубоко дышит, шипит и низко стонет, медленно двигая её головой. Волосы сильно натянуты и причиняют сладкую боль, когда нежные стенки горла растягиваются, обхватывая Чимина и доставляя щемящее в груди наслаждение. Слюна капает с подбородка, жгучие слёзы скатываются, смешиваясь с слюной и Чимин представляет, как целует её потом, ощущая солоноватый привкус. И этот уязвимый вид заставляет его сойти с ума. Мышцы на бедрах и торсе напрягаются в такт резких и быстрых движений, и Т/и готова поклясться, что это вид даже не снился ей: точёное тело, острое лицо в пухлыми губами и глазами-рубинами. Она никогда не забудет это. Яйца бьются об её мокрый подбородок, и, чёрт, это очень развратно. И очень приятно. Выдохи и стоны Чимина заставляют её снова очень возбуждаться, и вот по бёдрам скатывается капля сладости.       Когда он понимает, что уже на грани, то глубоко толкнувшись с рыком вынимает член из её рта, оттягивая её голову назад за волосы. Слегка ослабляя сжатые пальцы на холке, запрокидывает её голову еще ниже и впивается жадным поцелуем в её рот. Их языки глубоко проникают, практически к корню, и в бешеном танце смешивают их слюну с громким звуком. Чимин тянет её на себя, садится на сидение, заставляя её принять позу наездницы.       Ей кажется, что она сейчас задохнётся. В салоне душно, в салоне пахнет сексом и ещё сильнее раскрывшимся парфюмом Чимина, лёгкие жжёт от каждого вдоха, но хочется вдыхать много и сразу, чтобы запомнить. Он такой мужественный, такой сексуальный, смотрит на неё полусидя, наслаждаясь тем, что он видит. Ей хочется показать всю себя, если ему нравится. А ему определённо очень нравится.       — Трахни себя членом господина, садись, моя горячая, — слова проникают под кожу. Если Чимин змей, обвивший её тело полностью, норовя задушить, и смыкает челюсти на её сердце, то она — жертва, но самая счастливая, и её смерть — самая сладкая.       — Да, господин. Я так долго хотела Вас в себе, — направляя в себя горячую плоть, она провела им несколько раз по губам, размазывая смазку, чем вызвала протяжный его стон нетерпения.       О да. Наконец-то. Наконец он растягивает её тугие стенки из-за очень долгого отсутствия сексуального контакта. Наконец-то она слышит их совместный высокий стон удовольствия. Руки Чимина наконец делают это: мягкая упругая грудь с твёрдыми сосками идеально помещается в его ладони. Он чувственно сжимает груди.       — Ах, милая. Хочешь, чтобы я поиграл с ними? — ему нужно слышать её просьбы. Ему нужен её голос, пока она насаживается на его член, закатывая глаза от удовольствия.       Да, господин, да! Прошу, поиграй с ними, — оглаживая пальцами руки Чимина на своей груди, произносит Т/и, сбито дыша.       Звуки удара тела об тело, хлюпаний, причмокивания смыкающихся и размыкающихся губ Чимина на сосках — музыка для её ушей. Этот концерт в исполнении их дуэта заставляет обоих быть неконтролируемо счастливыми. Чимин мычит, посасывая грудь, и больше не может продолжать, потому что её темп очень быстрый. Т/и нашла тот самый угол, под которым ей невыносимо хорошо, и хотелось ещё и ещё.       — Господин, — практически плача она выдыхала ему на ухо. — Трахайте меня сильнее, ещё!       Одной рукой, сильно впившись пальцами, он схватил её ягодицу, а второй за тонкую длинную шею. Практически положив её на себя, проникая ещё глубже, он начал вдалбливаться в её тело, заставляя её скулить и оглушительно стонать ему на ухо. Выцеловывая её шею, он усилил хватку на ней, и теперь стоны превратились в сдавленные хрипы. Её тело ослабло от нехватки кислорода и всё внимание теперь сосредоточилось на том, как член Чимина очень быстро долбил её особенно чувствительную точку, упираясь в матку, когда входил до упора. Слюна не глоталась и тянулась к ключице Чимина длинной тонкой сверкающей нитью.       — Ах, Т/и… — уже буквально скуля, Чимин решил удостовериться, что всё порядке. — Моя девочка, тебе нравится, как я трахаю тебя? Это то… ах… о чём ты просила меня? Он постепенно перестал сдавливать горло Т/и и её стоны вновь обрели силу звука.       — Да, господин, да, это то, да, Чимин, да!       Темп стал просто бешенным. Они слились в поцелуе, кусая друг друга, вылизывая друг друга, по очереди буквально пили слюну друг друга, выстанывая друг другу в рот целую симфонию, пока их тела бешено бились друг о друга. Чимин прижал её к себе так, что ей казалось, что её кости треснут, но предела не было, хотелось еще ближе, еще сильнее.       — Я скоро кончу, Чимин, я больше не могу!       — Чуть-чуть. Ещё чуть-чуть. Мы кончим вместе, — он пытался говорить громче её стонов прямо ей на ухо, сдерживая собственные. — Ты слышишь меня?       –Да, да, быстрее, я правда… а-а-ах… больше не могу!       Еще три глубоких толчка и стенки на члене начинают сокращаться, выталкивая остатки выделившейся смазки.       — Я тоже, — шумно выдыхая, Чимин пытается сказать. — Ты не.?       Но она не даёт и шанса: максимально прижалась, даёт понять, что вставать с него она не собирается.       — Кончай в меня.