Вечность в твои глазах

У Чанбина ломаются кости от усталости, он ковыляет до общажной комнаты, ноги еле держат его и, добравшись до пункта назначения, отказываются работать до следующей вечности. Он насквозь промок, одеревеневшие пальцы покрылись красно-сливовыми точками, щёки и нос словно раскрасили половинками свеклы, а ресницы склеились треугольниками. Ливень проник под кожу тысячами медицинских игл. Блестящая под слабым светом коридорных ламп куртка исчезает за дверью и остаётся в импровизированной прихожей. Единственная удобная пара обуви идёт сушиться у, слава всем хранителям бедных студентов, тёплых труб. Тканевый рюкзак летит примерно по направлению кровати, собирая серо-коричневую лужицу у ножек спального места. С волос капает на запачканный разводами непонятно чего линолеум и теперь он, Чанбин, напоминает депрессивного ёжика, хотя внутри ощущает себя не лучше. Парень плюхается на неудобный и ненадёжно шатающийся стул, устремляя взгляд на ужас снаружи. Тяжёлый дождь продолжают бить по недавно помытым окнам и гром звучит так, словно в соседнем квартале чья-то гигантская стопа рушит многоэтажки со всеми её жильцами. Окно снова забыли закрыть и с подоконника в любой момент готовы потечь капли на батарею. Белый свет мажет некрасиво по зелёным обоям, отклеивающиеся уже в некоторых местах, которые тут наверное ещё с самого первого дня пользования (это с учётом того, что здание было построено ещё в безоблачных, как о них любит отзываться советское поколение, семидесятых годах). На Чанбине свободные серые треники с двумя полосками белыми по бокам и майка с пятном чернил, что он не смог вымыть ни хозяйственным мылом ни молитвами девочкам из соседней комнаты. Вокруг тихо как в склепе, не считая продолжающегося ливня за окном и проезжающих изредка машин. Оба соседа уехали на выходные к родственникам ещё вчера, а он... А его не ждут нигде, кроме преподавателя по философии с рефератом, обещанным ещё в сентябре. На календаре из дешёвой туалетной бумаги, листочки из которого он вырывает чисто по привычке, двадцать пятое октября, пятница. Ниже, под датой, какой-то рецепт овощного рагу и неизвестный никому день таможенника. До сессии чуть больше месяца, кто-то уже дрожит как осиновый лист, а кто-то продолжает хуи пинать, надеясь на всем знакомое "халява, приди". В голове Со ни то что перекати-поле, там пусто и всё, он будто вовсе разучился думать. Чанбин учится хорошо, не потому что ему это нравится или вообще нужно, просто ему сказали хорошо учиться ещё в первом классе и он продолжает прислушиваться к когда-то ласковому голосу мамы из прошлого. И так было всегда. Ему говорили что-то делать, он покорно кивал болванчиком и делал исключительно так, как ему сказали. Он окончил школу со золотой медалью, у него уже было намечено место в одном из лучших университетов столицы, но в какой-то день всё пошло по пизде. В какой-то день удушающего июля, когда двери захлопнулись перед его носом и из его жизни навсегда исчез папа. Для Чанбина это было сродни снегу в конце весны, непредсказуемо и непонятно. Никаких намёков он не замечал, ничего подозрительного не ощущалось в теплой семейной обстановке. А может он просто не хотел обращать на это внимание, ведь был завален учёбой и мыслями о девочке с параллели, с которой он перекидывался недо-подкатыми. По итогу он просто потерял к ней интерес и их дороги разошлись в тот же вечер с малоприятным признанием. Но факт оставался фактом - папа ушёл навсегда. Естественно Чанбин остался с матерью, зачем отцу был нужен родной сын, когда где-то на стороне появилась новая баба со своими дохуя важным сынишкой. Он возненавидел отца, возненавидел все проведённые вместе моменты, возненавидел то, как сильно скучал и как сильно ему его не хватало. Возненавидел его новую жену, возненавидел его нового сына, возненавидел его новую работу, возненавидел осознание того, что о нём наверняка даже вскользь не вспоминают. Ненависть проглотила его на всё лето и он как-то забил на учёбу, поступив в итоге на журфак, а не в музыкальный университет мечты. Все его ожидания пошатнулись и пустились в безграничное путешествие по канализации. Ему казалось, что в новом учебном заведении он заживёт новой жизнью, найдёт верных друзей, как в американских сериалах, которые он когда-то смотрел с папой. Но ничто из его ожиданий не оправдалось. Никому он такой забитый и асоциальный не нужен, даже себе. Ему хотелось избавиться от себя, выкинуть все предыдущие воспоминания в мусорный бак рядом с общагой и начать новую жизнь с чистого листа, словно ничего не произошло. Ничего не произошло ведь, всё хорошо, да? Да, он в порядке, эта апатия лишь на время, потом станет легче, обязательно станет. Но легче не стало ни через месяц, ни спустя три года. Он до сих пор в каком-то таком отстранённом от реальности состоянии, живёт по случайно выбранной дорожке и если сейчас упадёт ничком замертво на этот мятый линолеум, совсем не расстроится. Скажи ему, что завтра конец света, он лишь пожмёт плечами и продолжить своё излюбленное залипание в потрескавшийся потолок. Как-то стало похуй на завтрашний день, на людей, на своё будущее, на обучение, на сегодня и на себя в первую очередь. Похуй, просто и лаконично похуй, не ебёт его ни богом забытый реферат, ни надвигающаяся сессия, совершенно ничего не колышет его загнившую душу. Опустошённый взгляд перемещается на часы, опаздывающие на три часа и пять минут, отсчитывать время слишком лень, так что остаётся лишь согласиться со лживым 3:25. Чем он завтра будет заниматься? Проспит, как всегда, до двенадцати, выпит чай без сахара, потому что тот закончился ещё недели две назад, допишет какие-то лекции и потратит оставшиеся часы в социальных сетях, смотря на то, как другие берут от жизни всё и искренне радуются, что продолжают находиться в этом мире изо дня в день. Чанбин устал сравнивать себя с ними, так что даже не обрабатывает в голове картинку очередной фотографии с веснушчатым блондином, держащий близко к камере белоснежного кучерявого пса. Ниже подпись "you only live once" и улыбающийся эмодзи с высунутым языком. Когда в последний раз Чанбин улыбался? Он не помнит. Конечно, возможно это случилось в понедельник, когда Джисон, его младший сосед, похвалил его давно забытый трек. А было ли то искренне? Может он улыбнулся по привычке, ведь все улыбаются, когда их хвалят и он просто повторяет чужую мимику. Он засыпает ближе к четырём утра, потому что просто залип на тяжёлое свинцовое небо под песни земфиры. Заваливается на не застеленную ещё с прошлого понедельника кровать и засыпает сразу, потому что за прошедшие пять дней поспал максимум шестнадцать часов. Он не видит снов, потому что те никогда к нему не приходили. Спит на животе, потому что, как говорят великие китайские мудрецы, на самом деле, он нашёл это в паблике с интересными фактами о странах, на спине спят святые, на животе — грешники, на правом боку — цари, а на левом — мудрецы. Из святого у него лишь коричневый крест над дверью, оставленный батюшкой тут ещё в далёких восьмидесятых годах, по-царски он живёт только когда на работе получается ухватить на двести рублей больше за счёт чаевых, а от него мудрец давно сбежал, сверкая пятками, потому что Чанбин мешает водку с колой. Завтра новый день, старый он и давно забытая мечта