Замёрзшая душа

—...Вот и все, что мне удалось расслышать, а потом мне пришлось бежать, чтобы никто не заметил. —Что ж, когда этот загадочный гость прибудет, тогда мы и узнаем все подробности. Так что ступай, давай-давай! У меня еще много дел, а тебя я вроде как просила принести настой полыни?       Амариэль залилась краской, и по ее лицу, будто по пергаменту, разлилось алое зарево смущения. Она хлопнула себя по лбу изящной ладонью. —Точно! Простите, я сейчас! — И вихрем, взметнув полу легкого хитона, покинула кабинет, оставив наставницу одну.       Дверь с тихим шелковым шорохом закрылась, и в наступившей тишине, густой, как мед, сердце Сариэль предательски застучало в висках. И это было плохо, сколько бы веков ни минуло — все так же больно и обидно сжималась грудь, будто ее сдавили холодным железным обручем. Говорят, первая любовь как лучик солнца в мрачную погоду — дает надежду и тепло. А еще говорят, что любовь эльфа никогда не омрачается болью и разочарованием, в отличие от людской... Но разве безответной любви не бывает? Раньше ведь не было? Тогда почему на языке чувствуется горечь обмана, будто птица, обещавшая вернуться к весне, так и не появилась к лету?       Оставшись одна, Сариэль в беспокойстве выдохнула, и ее теплый выдох заставил колыхнуться пламя единственной свечи на массивном дубовом столе. Она так ждала, что ее невольный супруг обдумает свои слова, поймет, как это было высокомерно и эгоистично, что решит поговорить о том столкновении на лестнице, о ссоре у вишен, но... Он так и не поумнел, хотя уместнее было бы сказать — не умерил своего самолюбия.       «А чего ты ждала? Что он сломя голову примчится прощения просить? — со злостью на свою наивность думала эллет, сжимая тонкие пальцы в кулаки так, что костяшки побелели. — Какая же ты идиотка, Сариэль! Смирись! Уже много воды утекло с тех пор, и, может, для него это всего лишь пылинка, для тебя это должно быть таким же определяющим фактором. Ты ничтожна, и ты никогда не смогла бы занять место его дражайшей первой супруги!»       Последняя мысль, острая и ядовитая, заставила ее тонкие изящные руки мелко задрожать, а губы, нежные, как лепестки розы, скривиться в отчаянии. Она держалась долго и еще столько же продержится, как скала посреди бушующего моря. Почему ее вообще взволновал какой-то загадочный гость? Это может быть абсолютно кто угодно. И все же сердце предательски забилось быстрее.       Устало протерев лицо ладонями, кожу которой на ощупь была прохладной, девушка глубоко вздохнула, наполняя легкие ароматом воска, старого дерева и сушёный трав, и потянулась к стопке пергаментов, дабы занять себя работой, пока ее непутёвая помощница не принесла настой полыни. Закапываясь в бумаги, испещренные ровными строчками, она пряталась от раздумий и мучительных вопросов, словно в кокон. Больше не должно быть ошибок, итак уже слишком много слухов, ползущих по светлым галереям Карас Галадона. Не хотелось расстраивать тётю ещё больше, да и друзья слишком уж навязчиво стали интересоваться её затворнической жизнью. Тоску, что так быстро заменила злость на себя и короля, тяжелую и вязкую, как смола, нужно было вырвать наконец из себя и жить дальше. ~~~       Далеко за пределами Лориэна, под мерный, убаюкивающий стук копыт своего вороного скакуна, Трандуил все больше начинал задумываться над тем, для чего он это делает. Словно мальчишка, бросил свое королевство, залитое холодным светом голубых фонарей, и сына, своих людей и обязанности, пренебрег безопасностью... Ради женщины, что так и не стала заменей ей.       Или все же стала?       Внутренний голос, настойчивый и ясный, звучал в его голове все настырней, ставя под сомнение все, что хоть как-то выбивалось из его старых убеждений. Воспоминания, одно за другим, словно огненные стрелы, мелькали перед мысленным взором. И с каждым из них Трандуил, к собственному ужасу, осознавал, что все его принципы — не более чем отговорки. Он сам себя загнал в угол, пытаясь внушить, что Сариэль ничего не значит. Не для него.       Он думал, Леголас, повзрослев, просто понял свою оплошность и теперь стыдится, что называл чужую эльфийку матерью. Но теперь, в горьком озарении, его пронзила иная мысль: а что, если сын стыдится не своей привязанности, а его, отца, за ту жестокость и холод, что он явил той, что стала для мальчика настоящей семьей?       От этой догадки, внезапной и неумолимой, стало нечем дышать. Воздух густого лесного воздуха, напоенного запахом хвои и влажной земли, словно застыл в легких. Он был не просто не прав. Он был чудовищен. Сцена в вишневом саду, ее остекленевший взгляд, полный недосказанной боли, неделя, что она провела в исцеляющих, но столь одиноких чертогах разума, ее уход... Он называл это «непониманием» и «ее обидчивостью». Это была ложь. Его собственная ложь самому себе. Он вел жестокую игру, пытаясь убедить свою кровоточащую душу, что не чувствует ничего.       И теперь, слушая монотонное шуршание тяжелого дорожного плаща за спиной и бродя взглядом от одного призрачного ствола к другому в предрассветном тумане, Владыка Мирквуда все глубже погружался в пучину отчаяния. Так мужчина ещё никогда не ошибался. Он не знал, что можно будет сказать Галадриэль или самой Сариэль, если они вдруг встретятся. А от мысли об этой встрече кончики длинных пальцев в дорогих перчатках непроизвольно начинали подрагивать. Наверное, впервые за всю свою долгую жизнь синда не был уверен ни в чем. Он сколько угодно мог носить маску высокомерия, высеченную изо льда, но она не поможет вернуть женщину, что смотрела на него в день отъезда с таким безмолвным достоинством сквозь серебряную пелену слез. Этот вывод, горький и окончательный, заставил Короля резко натянуть поводья и остановить коня прямо посреди лесной тропы, залитой лунным светом.       Такое чувство бессильной ясности он испытывал лишь однажды — в ночь перед их свадьбой. Холод от мраморной плиты склепа, пронизывающий и безжалостный, неприятно впивался в ладони и правую щеку. Но Трандуил не мог заставить себя уйти. «Всего пять минут», — убеждал он себя, и слова замерзали в ледяном воздухе. Пиршество в его честь было пропитано фальшью, как зал пропитан дымом ароматических свечей. Невеста не поднимала на него глаз, а ее друг, тот лориэнский стражник, следил за каждым его движением с немым, но красноречивым осуждением. Он ждал конца торжества, но конец означал брачную ночь. Не то чтобы это пугало его. Нет. Он дал себе слово: чтобы быть по-настоящему близкими, души должны быть распахнуты навстречу. Его душа навеки останется с ней, с Эллериан. Новая жена получит его титул, его долг, его тело, если потребуется, но не сердце. Оно было похоронено здесь, под этим холодным, бездушным камнем. Это было его решением, непреложным и ясным, как удар клинка.       Вот он, корень всего его последующего поведения. Не просто горе, а сознательный выбор — отказать Сариэль в самой возможности когда-либо этого сердца коснуться. Он возвел стену еще до того, как она переступила порог его дома.       И теперь эта стена рушилась с оглушительным грохотом, и за ее обломками он видел лишь выжженную пустыню, плоды своей жестокости. Он не просто ошибся. Он совершил преступление против души, доверившейся ему. ~~~       В кабинете Сариэль снова вздрогнула, и тонкое перо выскользнуло из ее расслабленных пальцев, оставив на пергаменте кляксу, похожую на черную слезу. Тревожное предчувствие, словно холодная рука призрака, сжало ее горло. Что-то должно случиться. Что-то неизбежное, неумолимо приближающееся, как смена времен года.       И в этот самый миг, когда ее дыхание застряло в груди, до нее донесся отдаленный, но чистый, как хрусталь, звук эльфийского рога — сигнал с далеких границ Лориэна. Гость. Тот самый загадочный путник.       Сердце в груди эльфийки замерло, словно птица в полете, а затем забилось с невероятной, болезненной силой, отдаваясь глухим стуком в ушах. Она инстинктивно, каждой частичкой своего существа, знала.       Это он.