breathe

       Губы едва касаются друг друга; у них у обоих сбивается дыхание, ладони потеют, жар копится где-то в горле; тела колотит крупная нервная дрожь.        Паркер-второй думает лишь об одном: пережить пекло. Он хватается за Третьего, а Третий за него; но под ними уже море огня.        — Прошу тебя, Пит, только дыши, — у Второго сил просто нет; он хочет просто вдыхать в него свой воздух, исполнять его новой силой, держать рядом, около себя, ни разу не отпускать.        Где-то позади их отчаянно пытается окликнуть Первый, а Второй про себя молится лишь одному — чтобы это, наконец, прекратилось. И пока его рассудок исходит в мольбах в тишине, его же уста заходятся в:        — Прошу тебя, Пит, — Третий на секунду открывает глаза и смотрит на Второго — видит его, смотрит прямо в глаза и едва не плачет. — Ты можешь. Только не надо. Я прошу тебя...        Паркер-третий прижимается лбом к его груди, весь трясется, а Второй просто желает, чтобы пекло их оставило. И он молится, молится и молится. И пока молится, пока веки плотно прикрыты, он гладит Третьего, запускает пальцы в волосы, даже слегка оттягивает и узнает об этом только тогда, когда Третий издает шипение — ему сейчас неприятно, ему больно.        — Ты только дыши. Ты только держись.        И думает:        — Боже, я так не хочу домой.

***

       — Мы выжили, — констатирует Третий, лежа рядом со Вторым, весь в грязи; но он улыбается, улыбается широко и ярко. — Выжили...        — Боже, — только и может произнести Второй, он приподнимается — с усилием, с огромным трудом, он шипит и кашляет себе в кулак, снова падает на землю.        Третий двигается ближе, хотя нельзя было представить расстояние ещё более близкого, чем нынешнее, просто берет Второго за руку и сжимает его, очень сильно сжимает. Нужно чувствовать, что он жив, нужно знать, что они живы.        Второй поворачивается на бок и прижимается губами к шее Третьего. И еще, и ещё, и ещё раз, ещё один раз, чтобы закрепить этот опыт, чтобы он не потерялся, не сгинул во времени.        — Мы не уйдём отсюда.        — Я не хочу домой.        И Третий смеется — они оба отчаянно хотят остаться здесь, в присутствии друг друга, и хотят настолько, что мысль, одинаковая в своём роде, ретранслируется с обоих уст в одно и то же мгновение.        Второй кладет ладонь на щеку Третьего, и по той прокатывается слеза, перешивается с грязью и кровью — о боже, о пресвятой, ему так нужен этот воздух, он так нуждается в спасении. Он тонет!        — Не уйдем, — впивается ногтями в кожу, — слышишь? Не уйдем. Мы останемся здесь. Я останусь с тобой, и мы... мы сможем выстоять. Мы начнем все по-другому. Даю тебе свое слово, Питер Паркер.        — Ты великолепен, — смеется Третий, тянется к чужому лицу и пока смеется, прикасается к нему невесомыми целомудренными поцелуями, — великолепен...        — Нет, ты, — задор в голубых глазах горит все ярче, — ты! Боже... — отвечает на поцелуи с не меньшей страстью, он буквально наваливается на Третьего всем своим весом, заключает его лицо в чаше своих ладоней и все причитает: — Ты великолепен. Ты прекрасен.        А Третий хочет реветь. Это слишком. Если он закроет глаза, он очнется уже в другом месте, а он так не хочет...        — Не хочу домой, — это в нем слезы!        — Мы не уйдем отсюда, — голубые глаза горят решимостью; решимостью и отчаянием.        — Я очень хочу в это верить, — и он верит, почти что на сто процентов верит.        — Дыши, Пит. Я хочу, чтобы ты дышал.        Сам он вновь смыкает веки — больно, в мозгу пульсирует, а он все еще лежит на Третьем, прижимается лбом ко лбу и тоже — дышит.        — Мы не вернемся домой.