Инжирное варенье и зелёный чай

      Яркий проблеск света. Последняя вспышка щиплет глаза. Насыщенный белый мир в одно мгновенье затухает, предстаёт только тьма. Последний услышанный запах железа.       Сознание тонет. Погружается на несуществующее дно в грязно-алой липкой жидкости, которая проникает под кожу. Где-то вдали слышатся крики, смешанные слова. С какой стороны? Но здесь будто и не существует таких понятий. Одна лишь вязость, что медленно куда-то тянет, поглощает целиком. Физическая оболочка медленно, по крупицам, растворяется, оставляя за собой неосязаемый осадок души неспособный на мысли. Здесь они отсутствуют, здесь они не нужны. Спасительный крюк сверху. Он подхватывает, пытается вытянуть вверх, словно освобождая из плотно сжатых клешней. Но оболочка не слушается, пробираясь через терни, застревает в сгустке. «Это конец?»       Акутагава просыпается. С трудом разлепляет веки после довольно продолжительного сна. Устало потирает глаза, стирает гудящую дрёму, размазывая её по лицу. Который сейчас час?       Льняная ткань ласкает щёку. Голова мягко лежит на тёплых бёдрах. Рука с длинными пальцами, похожими на когти, которые вычёсывают клочки шерсти, аккуратно гладит: движения напоминают спокойный прилив у берега. Из-за них вновь клонит в сон. Лёжа, Рюноске поворачивает голову. Взгляд охватывает непоседливый шоколадный ворох волнистых прядок, переходит ниже на улыбающиеся глаза цветом жжёной карамели и на поднятые уголки тонких губ-ниток. Пожелтевшие от частой носки бинты как обычно закольцовывают изящную шею. Непривычно доброе лицо.       — Я ждал тебя.       Рюноске вскакивает, словно ошпаренный кипятком. Необычайно тёплые, даже горячие, и слишком резкие для грубоватого слуха слова. Он трясётся, исступленно смотрит, не веря, что такое хоть когда-то возможно. Пробыв так долго в пустующей тьме, без образов и цели, появление сейчас излишне спокойного Дазая было на грани потрясения. То, что никогда бы не свершилось.       И только потом взгляд падает на лёгкий халат, рукава которого фонарями свисают с плеч. Воздушное серое облако.       В спину упирается низенький столик, с небольшой глиняной чашкой. Точнее, с двумя чашками. В углу напоминающей по обстановке столовую комнаты стоит горящий очаг, на котором не спешит закипать чайник с неуловимым ароматом зелёного чая. Приглушённые песочные оттенки стен ограждают от внешних забот, образуя маленький островок посреди океана. И главный спаситель, что оказался на нём, сейчас сидит прямо перед заблудшей душой.       — А я куда-то уходил? — единственный сформулированный вопрос, что крутился в уме.       Скупая усмешка. Дазай тихо подбирается, касается осветлённых концов свисающей лентой пряди. Придвигает ближе к себе за предплечья, полузабинтованными ладонями проходится по острым лопаткам. Под его движениями кости прожигаются насквозь, будто чужие руки пробираются через рёбра к самому сердцу, что бьется так громко, заменяя любой колокол и перебивая манящую тишину, желая сжать его как можно сильнее.       — Тебя до-олго не было, — произносит нараспев Дазай, протягивая гласную, — я скучал по тебе.       В голове пусто. Нет ни одной догадки, почему же Осаму ластится подобно бродячей кошке, почему словами он плавит изнутри, и почему окружающий их быт и сам мужчина выглядят так уютно и по-домашнему, словно этот самый дом существовал уже как несколько лет, а Рюноске узнаёт об этом только сейчас? Акутагава каменеет, боясь сдвинуться и одним нечаянным жестом разрушить несколько блаженных минут, будто за ласковой шторой кроется нечто колючее и взрывчатое, то, что всегда скрывалось за внешне добродушными речами и действиями бывшего учителя. Но руки непроизвольно пытаются ответить на бархатные объятия, осторожно дотрагиваются шеи, невзначай задевая марлевую ткань и тонкий льняной халат. Если сейчас ему сломают пальцы, то впоследствии не о чем будет жалеть.       Но Дазай остаётся непоколебимо нежным, лишь крепче сдавливает вздрогнувшее тело, носом утыкается в худое плечо. Пуховое одеяло, накрывающее с головой. Однако мурашки всё равно пробегают мелкой дрожью по коже.       — Подожди минуточку, — шёпот лёгким дуновением проносится возле уха. Дазай аккуратно привстаёт, разминая затёкшие мышцы, направляется к маленькому чайнику, чтобы снять его с печки с тлеющими углями и пылающим огоньком. Затем роется в шкафах, пытаясь что-то отыскать, и ставит найденную вещь в центр стола.       Акутагава с интересом осматривает стеклянную банку с красно-бурым, с белыми крупинками внутри, содержимым. После того, как крышка откручена, Осаму подносит ложку со стекающим вареньем ко рту напротив.       — Попробуй, тебе должно понравиться, — заботливо проговаривает Дазай. Рюноске с подозрением глядит на сладко пахнущий продукт. На первый взгляд, не наблюдалось ни острых предметов, ни ноток яда. И спустя короткую паузу сомнений он отваживается попробовать предлагаемое лакомство. К счастью, вкус оказался удивительно похожим на любимый плод.       — Насколько помню, тебе нравится инжир, — продолжая одаривать лучезарной улыбкой, Дазай повторно окунает ложку.       — Да, — голос рассыпается в благодарности.       Осаму подпёр рукой подбородок; его благоговейный взгляд внушает приятный трепет. В колодцевых глазах плещется кисель. Обычно, молчание было туго натянутой струной, способной вот-вот порваться, а её концы оставить хлёсткий след на лице, но на этот раз оно дополняет мутный бледно-жёлтый свет, что рассеивается через сёдзи. Хочется навечно утонуть в этом моменте.       Допив чай, Акутагава направляется к деревянной веранде. Но отодвинув дверцу, перед взором открывается плотный молочный туман. Непроглядываемая белая пелена, через которую невозможно увидеть ни построенные по соседству низкие домики, ни миниатюрный сад, ни прорастающую где-то вдалеке сосновую рощу, от которой тянулся явный смолистый хвойный запах. Только солнце размытым пятном висит на облачном небе. Туман, подобно намертво заколоченному сундуку, зазывает к себе; неизвестность, таящаяся за ним, привлекает до безумия. Словно все вселенские разгадки находятся в чистом пару.       Решительную поступь, ведомую нечитаемым желанием узнать больше, осёк предупредительный голос:       — Не иди туда, — тон звучит серьёзно и требовательно.       — Почему? — Акутагава мгновенно реагирует на фразу, развернув голову.       Дазай стремительно и взволнованно подходит со спины, приобнимая за плечи, будто намеренно останавливая:       — Ты легко заплутаешь в этом тумане, ещё и можешь споткнуться. Это того не стоит, Рюноске, — услышав акцент на нечасто произносимом имени, Акутагава замирает. Теперь выбор между тем, чтобы остаться или окунуться в неизведанное белое пространство за порогом, не кажется таким сложным.       Сидя вдвоём на деревянном полу, Рюноске продолжает наблюдать за солнцем до тех пор, пока от света сквозь туман не захотелось бы сомкнуть глаза. Голова покоится на чужом плече, иногда соскальзывая вниз. Лёгкий морозец или подступающий вечерний холод (кстати, а какое время года стояло на дворе?) неприятно покалывает мелкими иглами, появляется головокружение. Становилось дурно, незнамо от чего: ни резких запахов, ни плохого исходящего предчувствия нет. Но через время, внезапный поцелуй в макушку возвращает в пленительное наслаждение и напоминает о согревающем очаге внутри.       — Здесь всегда такая погода?       — С того момента, как ты тут появился, — лукавый, но всё такой же милый тон не внушает должного доверия. Неопределённость продолжает нарастать, но будто намеренно её не замечая, Акутагава возвращается обратно в полюбившееся пристанище; Дазай же остаётся восседать на веранде.       В помещении ветвится огонёк, беспокойно скачет, словно пытаясь ухватиться за что-то. Прислонившись к еле тёплой печке, Акутагава теребит подол юкаты, только сейчас заметив отсутствие привычной одежды. Удивительно, но способность не работает.       Поняв, что дом совершенно не обследован и другие комнаты не находятся в поле ведения, Рюноске решает пройтись, в поисках хоть каких-то знаковых вещей, намекающих на долгое или наоборот непродолжительное проживание вместе с Осаму. Но войдя в первую комнату, перед ним предстают только пугающе голые стены, нетронутый футон и пустые полки. Напоминавшее запутанный лабиринт жилище, по-видимому, было и без прихожей с выходом.       Но затеряться в таком небольшом домике, как оказалось, не проблема. Не имея под рукой часов, невозможно оценить и количество затраченного времени на прохождение полу мрачного помещения, через окна которого не желает просачиваться хоть какое-то свечение. Плутая между бумажными задвижками, под внимательный взор попадается незамысловатая деревянная шкатулка с резным драконом на крышке. Мелькает мнимая надежда понять, что же на самом деле таит в себе это место. Но что-то подсказывает, бьётся в умоляющей истерике не открывать её. Комната обрастает белым шумом от шушуканья стен. Акутагава неуверенно тянется рукой к защёлке, колеблясь, держась наготове в любой момент убрать её подальше от предмета. Однако крышка отпирается. Все надежды вмиг рассыпаются на мелкие осколки. Кучка бумажных платков с красными кляксами. «Кашель. Меня ни разу не побеспокоил кашель.»       — Рю-юно-оске, где ты? — завывает любезный голос на другом конце. Акутагава судорожно откапывает груду бумажек, пытаясь найти что-то полезное на дне шкатулки, как вдруг послышались плавные шаги за бумажной перегородкой. В последний момент находка падает в широкий рукав.       — Вы меня потеряли, Дазай-сан? — стараясь не выдавать застывшую тревогу, Рюноске оборачивается к появившемуся в проёме мужчине.       — Я и не заметил, как ты ушёл, — с толикой разочарования отвечает Осаму, — хотел сказать, что пора спать ложиться.       — Какое сейчас время? — безукоризненно, но довольно резко спрашивает Акутагава. Время суток за окном давно не меняется.       — Время позднее, — Дазай говорит беззаботно, при этом не давая чётких ответов, словно понимая скрытую суть вопроса. — Пойдём, — мягко хватаясь за холодную ладонь, он ведёт напряжённого ученика в одну из комнат с футоном.       Однако заснуть здесь — означает преднамеренное поражение. Находится ли он под гнётом способности ухищрённого эспера, разыгрываемый ли это кем-то спектакль с подставными персонажами-картонками или будь это постановочная иллюзия разболевшегося сознания — Акутагава не сдастся. Даже когда губы разделяют несколько сантиметров подушки. Даже когда забинтованные руки вновь оплетают, настойчиво прижимают к груди. Даже когда произносятся невозможные в реальности слова: «Я всегда гордился тобой.»       Даже когда шанс остаться навсегда в этом прелестном мире настолько близок, Акутагава не отступит назад.       — Дазай-сан так никогда не сказал бы. Стальной блеск проскакивает в воздухе. Лезвие механично, будто в заранее намеченную мушку, впивается в шею.       Алые брызги остаются на матрасе. Ватный туман за окном окрашивается кровью, сирены истошно воют, создавая неразбериху.       Рюноске устремляется к единственно примеченному выходу, однако неконтролируемые, стократно усиленные приступы отхаркивания и режущая боль в лёгких мешают выстроенному плану, повалив тело на пол. Скребя ногтями половицы, Акутагава почти доползает до двери в столовой, отталкиваясь ногами и хватаясь за ближайшую мебель. Стеклянная банка с грохотом падает, разбиваясь на осколки, остывший чай разливается лужей на деревянной поверхности. Раздвижная перегородка молниеносно захлопывается, перекрывая ход отступления.       Акутагава тянется обратно за разбитым стеклом. До ножа, оставленным в другой комнате, возвращаться некогда. Дрожащими пальцами он цепко удерживает осколок, поднося ближе к артерии. Движения также холодны и решительны. Но в районе сгиба руки, чувствуется кольчатый штамп, словно введённый в вену шприц. Глаза смыкаются, и в сознании вновь нарастает прежняя темнота. Знакомые голоса перекликаются в словесном ливне. Акутагава просыпается.