Удар

Успешный предприниматель и юрист, холодный, умный, циничный, волевой, жёсткий, даже жестокий Владимир Корф стоял в пробке. Откинулся на спинку водительского кресла и устало прикрыл глаза. Ему почти тридцать, он удачлив, успешен, не беден, привлекателен, по словам жены лучшего друга, и… одинок. Когда-то давно, в прошлой, или даже позапрошлой, жизни у него была большая и дружная семья: папа, мама, он сам, и тётя. Даже домработница Варя была для него членом семьи. Всё рухнуло в одночасье: мама умерла, отец, не выдержав удара и наплевав на сына, покончил с собой. Осталась лишь тётя Надя, с которой у него в скором времени разладились, а потом и испортились отношения. Он и сам не мог объяснить, почему в один момент люто возненавидел единственного родного человека. Надя никогда не была для него тётей, старшей, нет, это был лучший друг, с которым можно устроить битву подушками, поделиться секретом, поиграть в теннис, футбол не любил, или в шахматы. Теперь же он не мог находится с ней рядом больше пятнадцати минут, хотя она никогда ничего плохого ему не говорила и не делала, и всегда была рада его видеть. Встречались регулярно раз в месяц, когда он привозил ей, молодой, 45-летней красивой женщине, продукты в дом ее родителей, куда она переехала, когда их совместное сосуществование стало совсем невмоготу. Это было единственное, что он мог для неё делать. Он старался на месяц обеспечить ее всем тяжёлым, чтобы Надя покупала в магазине лишь хлеб и, при необходимости, делал мелкий ремонт по дому. Подсовывал деньги в какой-нибудь из пакетов, но на следующий раз она возвращала их. Не хотела чувствовать себя обязанной или чтобы он воспринимал ее как нахлебницу? Ай, всё равно! Сейчас приедет и напьётся, благо впереди два выходных. Позавчера у неё был день рожденья, приехал, поздравил, завёз очередную партию продуктов и уехал. Потом пил сутки. Каждая их встреча для него всегда заканчивалась одинаково: суточным запоем. Его ломало, хотелось поговорить с ней, прижаться к ней, ощутить ее тепло, а вместо этого — напускной холод и маска безразличия… Благо в офисе всегда куча срочной работы, этим и спасался. Из размышлений Владимира вырвал телефонный звонок. Номер на дисплее был незнаком: — Слушаю. — Простите, Вы — Владимир Иванович Корф? Вас беспокоят из реанимационного отделения больницы при НИИ СП имени Склифосовского, Вам знакома женщина по имени Сычёва Надежда Николаевна? — Да. Что с ней? — Она попала в ДТП, сейчас находится у нас… — Что с ней? — раздельно и металлическим тоном спросил Корф. — Если у Вас есть возможность, подъедьте к нам, пожалуйста, адрес я Вам сейчас скину в смс. — Хорошо, прямо сейчас не уверен, я в пробке, но я посмотрю, как из неё выбраться и оказаться у Вас максимально быстро. Куда мне идти и кого спросить? — Поднимайтесь сразу на 5й этаж, Вам нужен доктор Штерн, Илья Петрович. — Понял, спасибо. Положил трубку и начал осматриваться, решил нарушить правила дорожного движения. Понял, что трясутся руки, сжал крепче руль. Он даже не спросил, как Надя. Надя, Надежда… Ладно, сейчас надо добраться до больницы и поговорить с врачом, узнать диагноз, какие лекарства и домой. В кабинете его ждал невысокого роста худенький и абсолютно лысый доктор лет 50-ти. — Здравствуйте, я — Корф, по поводу Сычёвой. — Здравствуйте, я — Штерн, лечащий врач Надежды Николаевны, присаживайтесь, Владимир Иванович. — Спасибо, я Вас внимательно слушаю. Илья Петрович, повидавший на своём веку немалое, был шокирован. Сначала он подумал, что парень от волнения не задаёт самый главный вопрос всех родственников пострадавших «как она/он?», этот же держался спокойно и уверенно, будто ему предстоит подписать сделку купли-продажи. — Милиция устанавливает, что произошло, — размеренно говорил мужчина, — Надежда Николаевна поступила к нам без сознания, с переломали двух левых рёбер и левой руки, также у неё сотрясение мозга средней тяжести… — Простите, доктор, но с такими травмами в реанимации не находятся, не так ли? — холодно. — Вы правы, но Вы не дали мне договорить. У неё черепно-мозговая и кома 2-й степени. Владимир поперхнулся воздухом на вдохе: — Что? — Кома 2-й степени означает, что контакт с пациентом не достигается. Человек впадает в глубокий неестественный сон. У него сохраняются глоточные рефлексы, но кожные отсутствуют. Дыхание может быть шумным. — Что нужно, чтобы она выздоровела? — Список всего необходимого я Вам дам… — Но…? — Показательной будет эта ночь и следующие сутки. Простите, я не имею права с Вами об этом говорить, … — Я слушаю. — вновь перебил врача Корф. — Я не знаю и не имею права в это лезть, но в кармане ее куртки и в кошельке были обнаружены две одинаковые записки, я их сфотографировал, милиция потом забрала. И у ее организма, и у неё самой нет желания жить… — В смысле? — Бывает так, что здоровья нет, шансов нет, но организм борется, человек жить хочет, поэтому даже когда дело дрянь, он делает всё возможное и тогда происходит то, что люди называют чудом. — Понял. Человека тут что-то держит, и он хочет жить ради этого. — Да, тут этого нет. Наоборот, организм и человек не хотят ничего… Простите, — спохватился Штерн, — я забыл спросить, с этого следовало начать, а Вы… — Племянник. — Спасибо… — Можно записку? И Вы знаете, что нарушили закон? Штерн протянул ему телефон. — Знаю. Она очень похожа на мою погибшую сестру. Мы всегда ссорились, потом не разговаривали, я хамил ей отчаянно, не мог даже быть рядом возле неё. А потом ее не стало, сгорела за считанные недели, и я понял, что потерял самое главное в жизни. Корф сглотнул: — Вы описали нашу ситуацию… — Прочтите записку, она скажет Вам всё. Простите, что лезу не в своё, но поговорите с ней. Это тот случай и тот человек, когда нужно наступить на свою гордость и поговорить. Читайте… Владимир послушно опустил голову и замер: «Меня зовут Сычёва Надежда Николаевна, 19… г.р. Хронических болезней не имею. Если со мной что-то случилось, и Вы нашли меня в бессознательном состоянии, позвоните, пожалуйста, по номеру … Корф Владимир Иванович, племянник. Спасибо.» Он несколько раз перечитал, прежде чем до него дошёл смысл написанного. А когда понял, ужаснулся. Сидел молча, когда к нему вернулся дар речи сказал: — Я понял. Давайте список и каковы мои действия? — Основные препараты на первое время ей введены, остальное вот. Ждём завтрашнего вечера. Пока ждём. Можете привезти ей какую-то любимую вещь, возможно это ей поможет… — Вы шутите? Мне можно к ней? — Да. — Палата? — Вторая. Владимир зашёл в помещение, где на кровати, весь в проводках и капельницах лежал его единственный родной и близкий человек. Сел на стул, взял тётю за руку. Сама женщина была бледной, с синяками под глазами, на щеке ссадина, рука в гипсе, глаза закрыты. Гладил по лицу. Начал целовать здоровую руку. — Я вернусь. Только в аптеку и вернусь. Вышел, затянулся сигаретой, заметил, как дрожат руки. По дороге набрал Александра Романова — друга и заместителя: — Сань, привет. Оформи, мне отпуск на месяц, дальше видно будет. И ещё, просьба личного характера — найди мне всё по Сычёвой Надежде Николаевне, 19… года рождения. — Привет. Понял. Отпуск в смысле отпуск? — Да. Я сколько вкалывал? Заработал. Да, инфу мне на почту и меня нет, хоть взорвитесь. — У тебя всё в порядке? — Да. Жду инфу. — Понял, если что я на связи даже ночью. — Угу. В аптеке получил на руки приличный пакет, отдал врачу, вернулся в палату. Сидел на стуле и неотрывно смотрел на Надежду Николаевну. Эта записка сказала ему очень многое. Начал думать, а что, собственно, он знает о ней? Умница, красавица, родная, близкая, всегда и всё понимающая. Прекрасная художница и декоратор. Добрая, нежная, хрупкая, трепетная… А что дальше? Она всегда молча терпела его колкости, хамство, грубость… А кем она работала? Где? На что жила? В доме всегда было убрано, чисто, вещи новые, но не современные, без всяких хай-теков и прочих модерновых завихрений. Господи, а что она любит? Что ей нравится? Чем болела? Кто приносил ей лекарства? Какие? Пикнул телефон, пришло смс-уведомление о новом электронном письме. Открыл, прочёл. С болью понял, что его друг нашёл гораздо больше, чем он, племянник, о ней знает. Сжал зубы и в сотый раз за это время дал себе обещание всё изменить. Зашла медсестра, проверила показатели, открыла окно: — Езжайте домой, если что — мы Вам позвоним. Сегодня Вы здесь бесполезны. Она будет спать. — Вы всё необходимое сделали? — сухо спросил молодой человек, — Тогда свободны. Вернулся на стул, осторожно прикоснулся кончиками пальцев к щеке Надежды, погладил. — Ты только борись, слышишь? Борись, говорят тебе! Корф не знал, сколько времени просидел в одном положении, удерживая кисть Надежды Николаевны в своей ладони. Вспомнил свой позавчерашний визит. Стало крайне хреново, многое понял, вспомнил только сейчас. Он приехал к ней около обеда, вручил подарок — чайный набор, занёс пакеты с продуктами и, сославшись на работу, уехал, даже не выпив чаю. Теперь, прокручивая это в голове, он подмечал кучу мелочей, на которые его гордость, хамство, сволочизм или дурость, не дали среагировать сразу. Надя была одета в платье, хотя обычно предпочитала трикотажные спортивные костюмы, ждала его, но не успела даже ничего сказать, кроме тихого и грустного «спасибо». А ведь явно она наготовила еды, надеялась, что… Правильно, лучшим подарком для неё стало бы совместное чаепитие и разговор. А что толку что ты тут теперь сидишь с героическим видом и грызёшь сам себя? Врач что сказал? Что ее организм не борется, потому что она жить не хочет. Ну да, а чего ей хотеть? Ради кого, ради чего? Ради тебя? Так ты же сам от неё морозишься… Ради штор? Очень интересная мысль, оригинальная, а главное, умная. Слышь, Вовик, а расскажи-ка ты самому себе, за что ты так себя с ней ведёшь? Чем она заслужила от тебя, сопляка, такое отношение? Она всю жизнь тебя любит ни за что, просто потому, что ты у неё есть. Ты у неё есть, но тебя нет у неё. И ведь ты знаешь это. Поэтому и зарвался? А ведь ты редкий урод. Ей 45 лет, она не замужем и никогда не была, у неё глаза горят, только когда тебя видит. 15 минут в месяц. Ты даже не заметил, что она перекрасила и отпустила волосы. Ну что, ты так и не сказал, за что ты ее ненавиди…шь? Ненавидел? Или всё-таки любишь? Что, понял, наконец-то? Ну-у-у, давай, нащупай, открой себе простую истину: ты возненавидел ее потому, что испугался, что она уйдёт от тебя так же, как мама? Идиот! Придурок! Сволочь! Она же любит тебя! Любит, понимаешь? И она рядом, это ты далеко. А что теперь? Ты чувство страха заменил чувством ненависти. Ты понимаешь, что сейчас она действительно может уйти и не вернуться? — Давай, вычухивайся, мы твой день рожденья не отметили. — целовал ее пальчики. — Вычухивайся, вычухивайся, говорят тебе… Бессонная ночь прошла без изменений. Утром зашёл врач. — Что скажите, Илья Петрович? — Владимир осунулся, глаза воспалённые, волосы всклокоченные. — Пришли подробные результаты анализов. Ждём. Динамики нет. — Это плохо? — Владимир соображал туго. — Я на счёт вещи не шутил. И говорите с ней, пусть слушает Ваш голос. — А она меня слышит? Ведь 2-я… — Это спорный вопрос. Я считаю, что да. Да и Вам есть что ей сказать, ведь так? Тренируйтесь. — Сколько времени у меня есть, чтобы привезти? — Сейчас у неё своеобразные процедуры. Я думаю, что Вы сами не заинтересованы разгуливать? — Да, спасибо. Врач вышел, парень подошёл к Наде: — Я быстро, туда и обратно. Веди себя хорошо, борись! Через час, на удивление обошлось без пробок, вошёл в дом, из которого обычно вылетал пулей. Внимательно осмотрелся, понял, что абсолютно в нём не ориентируется. Зашёл в гостиную, на комоде стояла большая фотография с изображением его, Володи. Потом нашёл комнату Надежды и увидел то, что искал. Когда-то в подростковом возрасте он начал подрабатывать, с первой зарплаты купил Надюше большого плюшевого зайца. Зачем, он не знал, но тётя очень любила эту игрушку. Решил взять его. Подошёл к прикроватной тумбочке, увидел очередное фото себя и тетрадку. Открыл наугад и замер, сам не заметил, как сел на диван. Увидев запись «23 марта, приехал Володя, привёз продукты, мой подарок не взял. Правильно, а что я могу ему подарить? Я ничего о нём не знаю. Последний раз мы разговаривали с ним более десяти лет назад», почувствовал, как сердце пропустило удар. Правильно, второго у него днюха, а к тёте он приехал потом, поставил пакеты и уехал, ничего не сказав… Скотина… Перевернул страничку, обнаружил стихотворение: Из глубины моих невзгод молюсь о милом человеке. Пусть будет счастлив в этот год, и в следующий, и вовеки. Я, не сумевшая постичь простого таинства удачи, беду к нему не допустить стараюсь так или иначе. И не на радость же себе, загородив его плечами, ему и всей его семье желаю миновать печали. Пусть будет счастлив и богат. Под бременем наград высоких пусть подымает свой бокал во здравие гостей веселых, не ведая, как наугад я билась головою оземь, молясь о нем — средь неудач, мне отведённых в эту осень. Взял зайца, нашёл кухню, открыл мусорное ведро и завыл — там были салаты и «Муравейник», его любимый торт. Надя на свой день рождения приготовила его любимый десерт. Дико захотелось напиться. Впервые потому, что повод был реальный, а не придуманный. Грозный, закрытый, неумолимый Корф сломался. С хрустом, со всхлипом, с надрывом, с болью. Рванул обратно в больницу. Вошёл в палату, поставил на тумбочку литровую банку с водой, воткнул в неё букет огромных ромашек — символа семьи, любви, верности. У ног посадил зайца. Придвинул стул, сел, взял Надю за руку. Понял, что его руки трусятся. Странно, за последние сутки он испытал такие эмоции, которые не испытывал никогда. Его бывшая девушка и единственная любовь сказала ему на прощание: «Ты толстокожая скотина!» И ведь она права! До чего надо было довести нежную Аню, чтобы она высказалась так, как высказалась? А, пофиг. Это всё в прошлом. В настоящем у него Надя. И это важнее и ценнее всего и всех. — Привет, — тихо и робко, — я вернулся. Как и обещал, я постарался как можно быстрее. Смотри, кого я тебе привёз, — взял в руки зайца и его лапкой осторожно погладил женщину по лицу, — узнаёшь? Замолчал, ощутил, как в глазах защипало, с удивлением понял, что плачет. А ведь он не плакал даже на похоронах родителей. Опустил голову ей на ноги и зарыдал. Отчаянно, громко, навзрыд. Через время успокоился, вытер слезы. Приблизился к ее уху и прошептал: — Прости меня, ты мне очень-очень нужна. Я не смогу без тебя, дай мне шанс, пожалуйста. Ты только приди в себя, остальное я всё сделаю. И ты никогда не будешь одна. Я расскажу тебе всё-всё о себе, что ты только захочешь. Я буду делать только то, что ты захочешь. Я буду с тобой всегда. Корф, не отрываясь смотрел Наде в лицо. Почувствовав, что затекает, откинулся на спинку стула, прикрыл глаза. Проснулся от слабого попискивания. Сфокусировался, понял, что пищит аппарат, вскочил, нажал кнопку экстренного вызова медперсонала. Вцепился в руку женщины: — Ты только веди себя хорошо, ты же у нас принцесса, а разбойник я, давай, держись, держись! — Немедленно покиньте палату! Немедленно! — в помещение влетел врач и несколько медсестёр. Владимир вышел на деревянных ногах в коридор и сел на банкетку. Было очень страшно, в голове вертелась только одна мысль: «Живи, пожалуйста, живи». Он не знал, сколько прошло времени. Вспомнил, что плакал, неужели ты не забыл человеческие эмоции? Может, с тобой ещё не всё потеряно? Надя! Пожалуйста, Наденька! — Владимир Иванович! — раздался голос над ухом. Вздрогнул, открыл глаза. — Да, Илья Петрович, слушаю Вас. — Всё хорошо, почти отлично в нашей ситуации, — врач улыбнулся, — пациентка пришла в себя, ее показатели стабилизируются сами, динамика медленно, но уверенно положительная. — Прогнозы? — Не хочу преждевременно радовать, но всё будет хорошо, только постепенно. — К ней можно? — Только не волнуйте и не нервируйте ее. — Конечно, если что, я сразу уйду и Вас вызову. Спасибо большое, Илья Петрович. Вы сейчас не только Надю вытянули, но и меня. — Владимир Иванович, записка… — Я искренне благодарен Вам за неё, если Вы про суд, то не волнуйтесь. Я — Ваш должник по гроб жизни. — Знаете, в этой жизни главное — вовремя сказать нужные слова нужному человеку. Стены больниц, возможно, слышали больше искренних молитв, чем церковь. — Спасибо! Огромное Вам спасибо! — Идите, идите к ней. Владимир тихо зашёл, только сейчас понял, что в коридоре сидел с зайцем. Показалось, что в палате стало легче дышать. Женщина лежала ровно, такая же бледная, но уже без проводков. Хоть и с капельницей. Бесшумно сел на стул и понял, что Надя плачет. Всё время, пока она балансировала на грани жизни и смерти, она отдалённо слышала голос обожаемого племянника. Теперь она в жестокой реальности, в которой ей нет места в жизни Володи. — Надюша, родная, не плачь, скажи, что болит? Только не плачь… — тихим дрожащим голосом просил Корф. — Не надо, всё будет хорошо. — осторожно прикоснулся ладонью к щеке и вытер влагу. Надя резко открыла глаза и чуть повернула голову. Парень понял, что надо показаться более полно, привстал, посадил зайца на стул. — Что такое? Надюша? Это я — твой блудный Корф, — улыбнуться не вышло. Увидел, как расширились глаза, смотрела неверяще. — Это я. Да, да. Я рядом, я с тобой, только не плачь. — Накрыл ее ладонь своей. — Давай так, я задаю вопросы, ты отвечаешь, только морганием, хорошо? Один раз — да, два — нет. Договорились? На лице женщины скользнуло подобие улыбки, и она моргнула один раз. — У тебя что-то болит? — Нет. — Кушать хочешь? — Нет, — взгляд в сторону капельницы. — Точно, у тебя же глюкоза с витаминами. Лежать удобно? — Да. — Холодно? — Нет. — Хорошо, тогда надо поспать, тебе надо сил набираться, родная. — Нет. — Не хочешь? — Нет. — Хорошо, я понял. Я рядом… — помолчал. — Можно? — Да, -пауза, — да, -пауза, — да. — Тише, Наденька, тише, родная. Я понял. Тебе нельзя волноваться. — Да. — Ты помнишь, что с тобой произошло? — Да. — Понял, менты пока не приходили. Но у тебя будет самый лучший адвокат, я тебе обещаю. Я не имею права, как заинтересованная сторона. А вот Сашка да. И он готов. — Нет. — Не волнуйся, не надо. Об этом поговорим потом, когда врачи разрешат. Нам сначала надо отсюда выбраться. — целовал ее пальчики. — Нет. — Хорошо, как скажешь, нет, значит нет. Помолчали, Надя внимательно и жадно рассматривала лицо парня, тот смотрел ей в глаза. Ощутил, как комок встал в горле, понял, что опять заплачет. Опустил голову, уткнулся лбом в женскую руку. Почувствовал, как зашевелились ее пальчики, глубоко вдохнул и поднял голову. На ее лице был крупными буквами написан вопрос «что случилось?». — Надюша, родная, прости меня, если сможешь. Я последняя сволочь, да и слова такого нет, чтобы меня назвать. Я люблю тебя, очень-очень. Ты нужна мне, необходима, я не могу без тебя. Я испугался тогда, что и ты уйдёшь как мама… Я боялся признаться тебе в этом… Дай мне шанс, я не смогу исправить сделанного, но я могу быть рядом с тобой… Увидел ручьём текущие слёзы на тонком лице. — Не надо, родная, не плачь… — Да, да, да. — Тихо, родная, спасибо… Я знаю, дорога ложка к обеду, но, когда ты выйдешь отсюда, мы с тобой отпразднуем оба твоих дня рождения. — Нет. — Хорошо, как захочешь. Но я не про салюты с фанфарами, а про домашние посиделки у камина? — Да, да… — Я понял, Солнышко, я всё понял. Теперь тебе надо поспать, только нам сейчас медсестра капельницу снимет. Голова болит? — Да. — Я скажу врачам. — Нет. — А зачем терпеть головную боль? Тем более, у тебя сотрясение. Пусть лечат. Хватит с тебя боли. Я перестарался за всех. — ее пальчики слабо сжали его руку. — Я тут, я с тобой, что ты. — осторожно поцеловал ее в щеку и сел. — Прости, я колючий. Ой, смотри, кто у нас тут? — улыбнулся и достал из-за спины зайца, — Узнаёшь? — Да. — Я съездил в дом, взял его. Врач сказал, что вещь из дома может помочь, прийти в себя. Видишь, он помог. Можно я посажу его сюда? — Да. — чуть повернула голову, но не смогла рассмотреть, что стоит на тумбочке. Корф понял, взял в руки банку с ромашками, показал. Опять покатились слёзы. Вернул на место. — Ш-ш-ш, ну что такое? Это всего лишь цветы, для настроения, прости, но в вазах я не разбираюсь. Банка самое нейтральное. — Да, — улыбнулась. — Ты же, вроде бы, любила ромашки? — Да, да. — Ну вот, значит я помню правильно. *** Спустя две недели Владимир спешил в больницу. Надю перевели в обычную палату, Корф оплатил одноместный вип и всё время проводил там с тётей, даже ночевал на стуле и ей никак не удавалось выгнать его домой, они говорили обо всём и им было мало времени в сутках, чтобы наговориться. Но сегодня пришлось встретиться с Сашкой, который стал адвокатом Нади в суде над водителем, совершившим ДТП, и обсудить все детали. И теперь он мчался к родному человеку на всех парах, за эти четыре часа он соскучился за ней больше, чем за всё время необщения. — Привет, — зашёл тихо. — Привет, — женщина полулежала на кровати, — я соскучилась. — Я тоже, — сменил ромашки в банке, помыл руки и купленные по дороге фрукты. — Я купил кефир. — Зачем, Володя? Тут нормально кормят. — Угу, только кефир хронически подгулявший. Как ты себя чувствуешь? — сел на край кровати и поцеловал в щеку. — Нормально, голова ещё болит, рука болит и чешется, рёбра о себе напоминают, — послушно отчиталась. — но голова не кружится. — То, что всё болит — плохо, что не кружится — хорошо. — Как твоя встреча? Как дела в офисе? Много дел? У тебя проблем не будет? — Встреча нормально. В офисе все тоже в порядке, проблем не будет. Я в отпуске и все знают, что меня лучше не трогать, пока я сам никого не тронул. О, а вот и обед. Тебя покормить? — улыбнулся. — Да, — улыбнулась в ответ. Ещё через две с половиной недели медленно прогуливались вдоль аллеи у здания больницы. — Я разговаривал с врачом. Он сказал, что рёбра и рука срастаются хорошо, с головой вроде бы тоже всё в порядке, завтра утром МРТ. — А когда можно будет домой, Володенька? — Завтра МРТ всё покажет, родная. Теперь такой вопрос: домой это куда? К тебе или ко мне? Я от тебя ни на шаг не отойду. Давай присядем на лавочку? — Давай, — погрустнела. — Что случилось? — мгновенно среагировал Корф, — тебе плохо? — Нет, всё хорошо, мальчик мой. — Твой, — улыбнулся. — Подожди… ты подумала… нет, родная, нет. Мы будем жить вместе, я с тобой, конечно, с тобой, Надюша. — поцеловал в висок и заглянул в глаза. — Я просто хотел уточнить, куда ехать, если нас на днях выпишут? В какой дом? — А можно ко мне? — спросила робко. — Конечно. Мои вещи со мной. А у тебя есть стиралка? — Да, Володя, там всё есть. — Главное, что есть ты, Надюша, — поцеловал ее пальчики. — Идём в палату, полежишь, потом ещё выйдем. — Хорошо. В конце недели Владимир и Надежда Николаевна выписывались из больницы. Утром парень зашёл в кабинет к Штерну: — Можно, Илья Петрович? — Конечно, Владимир Иванович, проходите. Выписка пока не готова, но до обеда получите. Рекомендации я написал, держите. И не попадайте к нам больше. — улыбнулся мужчина. Наблюдая за Корфом весь этот месяц, он изменил своё мнение о нём. Понял, при первой встрече сработала защитная реакция. — Спасибо большое. Постараемся. На контроль когда? — Сейчас раз в две недели, потом раз в месяц и так далее. Я всё написал. — Понял. Да, вот моя визитка, если что, не дай бог, обращайтесь. У нас широкий спектр услуг. Для Вас лучшие специалисты и бесплатно. Спасибо Вам огромное за Надюшу. Я — Ваш вечный должник. Я пока не прощаюсь. — Ещё увидимся, — кивнул доктор. *** Зайдя в дом, Надя остолбенела: ее маленький уютный одноэтажный домик был украшен цветами, игрушками и бумажными фонариками. — Володя? — С возвращением домой, родная. — у Корфа дрогнул-таки голос. — Какая красота! Когда ты успел? — восхищённо спросила хозяйка. — Секрет, можно? — улыбнулся, привлёк к себе и поцеловал в висок. — Только этот. — Только этот. Вечером следующего дня сидели у небольшого камина. Точнее сидел Владимир, а Надежда Николаевна лежала на диванчике. Рядом на столике стояли творожный десерт, кефир, фрукты, сок и свечи. — С днём рождения, родная, — мягко гладил ее по голове, — главное, будь здорова и счастлива. А об остальном я позабочусь. — Если ты будешь рядом, мне больше ничего и не надо. Но это не значит, что ты должен сидеть у моей юбки. Я хочу, чтобы у тебя было всё хорошо, семья, дети. — Моя семья — это ты, Наденька. С Анной мы давно расстались. — А ты моя. Я не буду вмешиваться. Каждый вечер некогда холодный, циничный, жёсткий, даже жестокий Владимир Корф теперь вовремя уходил с работы, свято соблюдал выходные, праздники, ходил в отпуск и брал за свой счёт, мчался домой, покупал продукты, с удовольствием выбирал цветы и мелкие безделушки, которые вызовут тёплую мягкую улыбку на любимом родном лице. Он был готов на всё, лишь бы Надюша никогда не плакала, не расстраивалась и не читать строки великой Ахмадулиной: не ведая, как наугад я билась головою оземь, молясь о нем — средь неудач, мне отведённых в эту осень.