Частота сердечных сокращений

— Письмо, серьезно?.. — раздаётся надорванный, глухой голос. Блять Мирабель крупно вздрагивает, сердце прерывает свой бег на мгновение, заставляя похолодеть изнутри. Она боится оборачиваться, будто от этого глупого движения зависит ее жизнь. Как в детстве: если крепко зажмурить глаза, то уже не так страшно. Нужно досчитать до трёх, и тогда испуг испарится. Поэтому Мирабель сжимает веки, тихо надеясь, что в этот раз тоже сработает. Нет, нет, нет. Этого разговора не должно было быть. Она сделала все правильно, рассчитала план до малейших деталей. Как же он мог узнать… Долорес! Чертова идиотка. За спиной слышатся медленные, шаркающие по траве шаги. Уйди, просто уйди. Пожалуйста. Но Камило не внимает ее безмолвным молитвам, подходя все ближе, пока Мирабель не чувствует грубую ткань пончо на сгорбленных лопатках. — Ты оставила мне письмо? — у него в голосе плывёт терпкая грусть, мешаясь с обидой. Она не удосуживается ответить, не умея подобрать нужных слов. Кузен хмыкает, раздаётся резкий звук разрывающейся бумаги. На землю, под ее ногами, гонимые легким ветром, сыпятся обрывки, испачканные чернилами. На них — ее долгая боль, тяжкие мысли и просьбы простить. Короткая исповедь в одну страницу. Он не хочет понять. — Почему ты не попрощалась? — она слышит звенящую злость. — Мирабель, блять, смотри на меня, когда я с тобой разговариваю! Камило хватает ее за плечо, словно бездушную куклу, и силой разворачивает к себе. Она вся дрожит, испуганная, сама не до конца понимая, чем. Но глаза все равно поднимает, принимая неумолимость этого разговора. У кузена чудные, болотные радужки, подернутые пеленой слез, и раскрасневшиеся скулы. Красивый, как всегда. Мирабель обожает его лицо, такое одновременно похожее и разнящееся с ее собственным. У него почти такой же нос, чуть более вздернутый, и подбородок похожей формы. Они вместе смотрятся хорошо, даже слишком. Чересчур гармонично, до границы неправильности. Она, преисполненная в собственном эгоизме, не хотела видеть его слез. Однако, вот он, стоит перед ней, раскрасневшийся рыданиями, горящий острой болью и непониманием, и ждёт ответа. Мирабель обязана кузену хотя бы это. — Я знала, что ты попытаешься остановить меня, — голос не хочет произносить слова, хриплым, застрявшим комом мешаясь в горле. Камило дёргано пожимает плечами. На самом деле, ему объяснения не нужны. Его желание, отчаянное и простое — вернуть ее. В нем вязко плавает страх, заставляя сделать хоть что-то. Он бы простил ей письмо, уход, всю боль и собственные горячие слёзы, если бы только она согласилась остаться. — Конечно, попытаюсь! — Камило прикусил щеку в попытке успокоиться. Сделал рваный вдох, выдох, потерял пару ударов сердца, засматриваясь на мелкие веснушки у неё на носу. Мирабель — любовь всей его жизни. Она была рождена, чтобы принадлежать ему, он был создан с целью отдаться ей. Иначе быть не могло. И не будет. Она потерялась. — Мирабель… Допустила ошибку. — Пожалуйста, просто вернись домой. Ей было сложно. Мирабель криво усмехается, отрицательно покачивая головой. Нет, она не согласна. Не сейчас, когда свобода покалывает в кончиках пальцев, обещая новую жизнь. — Энканто никогда не был моим домом, — нехотя признается Мирабель, впервые произнося это вслух. — Ты знаешь это, Камило. Знаешь как никто другой, — в глазах блестят мелкие слёзы. — Это место — не мой дом. Отпусти меня. Камило поджимает губы, рассматривая кузину, тонущую в тени бархатной ночи. Если бы ему следовало умереть ради кого-то, он умер бы ради неё. — Что ж, — бормочет он, бегая взглядом по блестящим темным кудряшкам. — Энканто перестал быть моим домом, как только его место заняла ты. Если тебе не хочется возвращаться, я пойду за тобой. Мирабель удивлённо хлопает глазами, боясь принять его шутку всерьёз. — Ты не можешь уйти, — неуверенно протестует она. — Почему? Можешь ты — могу и я, — он пожимает плечами. — Кроме того, я уже спрятал чемодан с вещами вон в тех кустах. Мирабель нервно смеётся, растягивая губы в улыбке. — Ты шутишь? — спрашивает она, не умея сдержать счастливой радости. — Возможно? — привычно ухмыляется он, наконец, напоминая самого себя. — Так, можно мне пойти с тобой? Чего не сделаешь ради любви.