(cat)alyst

Кацуки старается быть хорошим человеком. Конечно, только с некоторых пор (исключая его детство, все взаимодействие с Де—Изуку и обычный выбор словарного запаса), но он старается, вот в чем суть. Он пытается. И это должно что-то значить. Вот почему он не понимает, почему его лично так сильно наказывают. Очевидно, ему нужно многое искупить, если… если это то, через что ему приходится проходить. У Тодороки Шото кошачьи уши. Они шевелятся. Вид его улыбки мог бы просто в одиночку заставить розы прорасти на заднем плане и моментально вызвать у Кацуки диабет. У него также есть хвост, но сейчас это не важно, потому что… потому что этот чертов бота—кхм. Потому что Изуку не трогает его хвост. Нет. Он трогает уши Шото, на самом деле гладит его, как будто он какой-то гигантский избалованный кот с причудливой окраской. Как будто Шото не принадлежит Кацуки… то есть, не принадлежит к списку его соперников. Да. Это… это, наверное, правильно. (Потому что он не принадлежит Кацуки. Но иногда об этой гребаной тривиальности так легко забыть.) Кацуки сжимает руки в кулаки по бокам, чтобы не сделать что-нибудь чертовски глупое, например, оттащить Изуку от Шото. Ему пришлось бы объяснить причину своего действия, и тогда он неизбежно столкнулся бы с тем фактом, что его нынешняя логика сводится к тому, что нет, моё, а также я хочу быть тем, кто прикасается к нему. Он не имеет права быть таким гребаным эгоистом. Сначала всем было любопытно, все были осторожны и вежливы в том, что тоже хотели прикоснуться, но — конский хвост и круглолицая устроили импровизированную фотосессию, черт возьми. Он отчетливо помнит, как Иида помогал им делать цветочные короны. Это хорошо. Что Тодороки освоился со всеми ними. Что он не находит это внимание ошеломляющим. Кацуки пытается не быть полным придурком и признать, что это, на самом деле, хорошо. Он просто— (Он все еще в некотором роде такой. Этого не избежать. Эгоистичный и неоправданно злой и — да. Все это.) — Ух ты, они действительно мягкие, — говорит Изуку, широко раскрыв глаза и загипнотизированно, все еще прикасаясь к его — все еще прикасаясь к Тодороки. — А ты чувствуешь что-то, когда я трогаю их? — Да, — отвечает Тодороки, — это… это действительно довольно приятно. — Вау, это так круто, — продолжает Изуку со звездами в глазах, только для того, чтобы отступить и продолжить: — Не тот факт, что тебя поразила причуда, Тодороки-кун, но это… ты должен признать, что это довольно удивительно. — Я не против, — говорит Тодороки, — вы все были очень, гм, очень любезны. Любезны со своими руками на тебе, с горечью думает Кацуки. Он тоже мог прикоснуться к Тодороки. Он знает это. Он мог бы спросить, и Тодороки (вероятно) (скорее всего) (при условии, что он не бросит на Кацуки один из своих пустых взглядов и просто уйдет) сказал бы «да». В конце концов, он еще никому не сказал «нет». Фиолетовый шар бессонницы выглядел так, как будто оказался в одном из своих личных влажных снов, когда впервые увидел Тодороки после Несчастного Случая. Сам Несчастный Случай, конечно, был совершенно обычной вещью, с которой они могли справиться самостоятельно, даже имея временные лицензии, потому что удача Кацуки… именно такая, когда дело доходит до Тодороки. Потому что ему пришлось быть тем, кто объяснил дезориентированному Тодороки, что у него кошачьи уши, и воздержался от добавления, что они выглядели несправедливо мягкими, и он хотел их потрогать. Ему также пришлось придумать оправдание румянцу, ползущему по его шее, и его внезапной неспособности поддерживать зрительный контакт, когда Тодороки нужно было нести, потому что он повредил лодыжку. А теперь это. Кацуки признает, что сделал много вещей, за которые все еще находится в процессе искупления, что в детстве он был действительно дерьмовым, и если говорить откровенно, у него все еще есть масса проблем, которые нужно решить, но он, честно, просто не может понять, почему способ искупления вины, который выбрала Вселенная, включает слова Тодороки Шото и кошачьи уши в одном предложении. — Эй, — кричит он, — половинчатый. Тодороки поворачивается, чтобы посмотреть на него: — Да? — Могу я… — черт. — Я хочу… я имею в виду, просто… просто зайди на секунду. По какой-то странной, необъяснимой причине Кацуки наблюдает, как Урарака подавляет вздох, прежде чем толкнуть Ииду локтем и жестикулировать между ним и Тодороки. — Каччан, — говорит Изуку, как будто он сделал какое-то радостное открытие. — Я… я думаю, что оставил свой блокнот в… в душе. С включенной водой. Так что… я должен… я пойду. Он отправляется, только чтобы в последний раз обернуться и сказать: — Удачи. Пф. Как будто Кацуки когда-то нужна была удача. Тодороки смотрит широко раскрытыми глазами так же бестолково, как всегда. (На самом деле ему она может понадобиться. Прямо сейчас, например.) — Ты действительно думаешь, что Мидория оставил свой блокнот в душе? — спрашивает он. — Это на него не похоже. Конечно нет, думает Кацуки. Он просто глупый, излишне благосклонный идиот. Кацуки, похоже, окружен такими, несмотря на то, что он ничего не сделал, чтобы заслужить это. И в качестве награды, и в качестве наказания. Кацуки пожимает плечами: — Я бы не стал отрицать, что у него есть какой-то слишком сложный и совершенно чертовски нелепый способ ухода за своими любимыми записными книжками. Тодороки обдумывает это: — Возможно, ты прав, — говорит он после некоторого размышления. В этот самый ужасно неудобный момент, глядя на глупое симпатичное лицо Тодороки, до Кацуки доходит, что он… что он по уши влюблен. Типа, «принял бы пулю за него»-влюблен. «Завел бы с ним кота»-влюблен. «Съедал бы все его нелюбимые конфеты из набора»-влюблен. Он даже не знает, когда это произошло. Невозможно точно определить момент, кивнуть и сказать, что да, это тот самый миг. Это происходило неуклонно, подкрадывалось к нему с каждым разом, когда Тодороки сначала поворачивался, чтобы посмотреть на него, когда кто-то говорил что-то смешное, как будто он хотел поделиться этим конкретно с Кацуки, а затем это просто распространилось, пустило корни и отказывалось прекращать расти, независимо от того, сколько Кацуки пытался это подавить. А теперь — кошачьи уши. Пушистые цветные кошачьи уши. Очевидно, потому что Кацуки недостаточно страдал. — Эй, половинчатый, — говорит он. — Подойди. Тодороки моргает, как будто ему удалось забыть, о чем просил Кацуки в начале: — Я тебе для чего-то нужен? Кацуки не винит его. Не похоже, чтобы он когда-либо раньше был откровенен в подобных вещах. Не похоже, чтобы он когда-либо давал Тодороки повод осознать. — Да, — отвечает он. На самом деле в этом-то и проблема. — А теперь иди сюда, пушистик. (За спиной Тодороки Яойорозу делает лицо, которое умудряется передать, насколько она на самом деле не впечатлена методами Кацуки.) Тодороки наклоняет голову набок, одно из его кошачьих ушей — мягкое, мягкое, мягкое, шепчет предательский мозг Кацуки — прижато. Это чертовски восхитительно. Кацуки хочет подать куда-нибудь долбанную официальную жалобу. — Ты в порядке? — спрашивает Тодороки. — Обычно ты не… ну, ты на самом деле не признаешь, что тебе что-то нужно… — Я чертовски в порядке, — настаивает Кацуки, потому что Тодороки внезапно оказывается рядом, поднимает руку, как будто намеревается положить ее на лоб Кацуки, чтобы проверить, нет ли температуры, и это было бы… это не закончилось бы хорошо. Вероятно, произойдет повреждение общего имущества. (Кацуки слишком много раз сталкивался с этой конкретной версией фирменного Разочарованного Отцовского взгляда Айзавы.) — Ты уверен? — Да, я уверен, — шипит Кацуки. — А теперь заткнись. (При этом невпечатлённое выражение лица Яойорозу усиливается.) Кацуки хватает Тодороки за запястье и тянет, подталкивает его к двери. Тодороки не протестует, похоже, не возражает против этого, принимая во внимание тот факт, что Кацуки не замерз и не обгорел на куски. Однако он наклоняется к нему, когда Кацуки ослабляет хватку и позволяет их пальцам соприкоснуться. И… это произошло случайно. Это может случиться с кем угодно. Такое могло случиться с кем угодно. (Правдоподобное отрицание или что-то в этом роде.) Но затем Тодороки замирает, просовывает свои пальцы между пальцами Кацуки, крепко сжимает, как будто хочет убедиться, что они подходят друг другу, а затем просто—просто, блядь, продолжает идти. Как будто ничего не случилось. Как будто он только что этого не делал. Как будто… как будто он просто не взял руку Кацуки, как будто он не держит ее, как будто он не заставляет Кацуки сомневаться во всем, что, как он думал, он знал. Обо всем мире. О себе. О гравитации, в частности, потому что, черт возьми, не похоже, что Тодороки действует на него с незначительной силой. Такое чувство, что его втягивают внутрь. Как будто Тодороки — это то, что удерживает его привязанным к земле. А это значит, что он просто должен все испортить, конечно. Просто нужно крикнуть: «Почему, черт возьми, мне нельзя прикасаться к тебе?», прежде чем Тодороки уберет руку с дверной ручки и полностью повернется к нему лицом, когда они доберутся до комнаты Кацуки. Тодороки моргает: — Я не думал, что ты этого хочешь, — говорит он. — Но… ты можешь. — Я чертовски хочу, — шипит Кацуки. — Я хочу прикасаться к тебе все время. Осознание того, что он только что сказал — вслух, как гребаный идиот, — приходит к нему слишком медленно. — Я не знал, что ты так сильно любишь кошек, — говорит Тодороки, потому что, конечно же, это Тодороки. Кацуки должен был ожидать подобных вещей, зная его так долго. — Я не люблю кошек, — протестует Кацуки, потому что, как было установлено ранее, он гребаный идиот. — О, — говорит тогда Тодороки, широко раскрыв глаза, он несправедливо красив. — Значит, это просто я? Да, это ты, думает Кацуки. Раздражение слишком похоже на нежность: — Ты будешь раздражен, если я скажу «да»? Тодороки улыбается: — Может быть, — говорит он. — Зависит от того, что ты имеешь в виду. Кацуки усмехается: — Ты всегда чертовски странный. Тодороки просто продолжает улыбаться ему: — Попроси вежливо, — говорит он, — и ты сможешь потрогать. Ладно, хорошо— Это не то, чего ожидал Кацуки. — Пошел ты, — говорит Кацуки. Тодороки улыбается. Слишком чертовски мягко, как будто… как будто все в нем имеет тенденцию проявляться именно тогда, когда не должно. Именно тогда, когда это делает Кацуки слабым. — Я тоже тебя люблю, — говорит он совершенно ровным голосом, и это явно должно быть шуткой, но— Сердце Кацуки все равно воспринимает это всерьез, блядь, спотыкается само о себя. — Ты что? — шипит он. — Люблю тебя, — повторяет Тодороки, как будто на этот раз это факт. Как будто это одна из тех мыслей, которые он носил с собой так долго, что даже не замечает ее веса. — Разве ты не знал? — Откуда, блядь, мне было знать, тупой ты комок меха? — Это не мило. — Я не милый. — Спорное утверждение. Кацуки делает глубокий вдох: — Ты чертовски раздражаешь. — Но ты все еще хочешь потрогать мои уши, не так ли? — спрашивает Тодороки. — Хочу поцеловать тебя, — выпаливает Кацуки. Тодороки замирает. Затем: — Ты можешь. Они уже близко. (Голова Кацуки уже идет кругом, его уже затянуло слишком глубоко.) — Иди сюда, — говорит он. — Это не очень вежливо. — Я тоже тебя люблю, идиот, — говорит Кацуки. Затем он целует Тодороки. — Это тоже было не очень вежливо, — говорит он, когда они отстраняются, но его улыбка превратилась во что-то, чего Кацуки не помнит, чтобы видел раньше, во что-то немного более яркое, и это… это похоже на несравнимую победу. — Я еще не коснулся твоих ушей, — указывает Кацуки. — Ах, — говорит Тодороки, — это правда. Ты все еще этого хочешь? Что за вопрос. — Конечно хочу. Они мягкие. Когда Кацуки прикасается к ним, они мягкие и теплые, и Тодороки издает этот тихий, довольный звук, который Кацуки как бы хочет вытягивать из него снова и снова. — Итак, — говорит Тодороки, — я тебе больше нравлюсь таким? С кошачьими ушами? — Они милые, — признает Кацуки, потому что теперь он может быть честным, и никто (кроме самого Тодороки) не будет держать на него зла. — Но мне нравишься ты, а не… да. — Это мило. — Я все еще не милый, пушистик. — Ты только что доказал, что можешь таким быть. — Пошел на хер. — Можем сделать и это, если кошачьи уши для тебя такой большой плюс. Кацуки делает ему решительно непривлекательное лицо, но Тодороки даже не вздрагивает. — Я не неравнодушен к твоим кошачьим ушами. — Но ты бы ничего не сказал без них, не так ли? Это… — Я бы сказал, — протестует Кацуки. — В конце концов. — В конце концов, — вторит Тодороки. Кацуки позволяет себе улыбнуться: — Да, — говорит он. — В конце концов. А теперь позволь мне поцеловать тебя еще раз. Кацуки вроде как хочет целовать его каждый день до конца своей жизни, если быть честным. — Хорошо, — отвечает Тодороки. Может быть, кошачьи уши не так уж плохи, учитывая все обстоятельства.