Ночь. Кровь. Одиночество.

Секунда. Вспышка. Нож. Кровь. Боль. Облегчение. Она не знала, зачем раз за разом это делала. Просто в какой-то момент становилось настолько тошно, что единственной возможностью почувствовать хоть что-то яркое становилась боль. Всё остальное было тягучей серой массой. А ещё это случалось в период эмоционального пика. Плохих эмоций. Хороших у неё давно не было. В этот момент она становилась как бы сторонним наблюдателем. Не могла повлиять на происходящее, хотя и осознавала всё с поразительной ясностью. Каждый раз одно и то же. Событие. Истерика. Ступор. Нож. Кровь. Боль. Всё. После этого она будто просыпается. Только это не сон, и последствия весьма реальны. Это приходится расхлебывать в жгучей действительности. Перевязывать вены и отмывать кровь с пола. Прятать кровавые бинты и воспаленные шрамы. А после снова плакать в подушку. Она невероятно устала. Сколько времени она уже борется с этим? Сколько ещё она сможет пережить таких приступов? Когда она надавит на лезвие сильнее обычного? В какой раз она «очнется», а будет уже поздно? Ей не на что было надеяться, её никто и никогда не найдёт. Не будет человека, который, как в сказке, ворвётся в последний момент и спасёт её. Нет, она живёт одна, и абсолютно никому не нужна. Разве что на работе хватятся, но тогда точно будет поздно. И вот сейчас, свернувшись комочком на полу, она глотала солёные слезы. Приступы случались все чаще. Четвёртый за месяц. У неё складывалось ощущение, что она застряла во временной петле. Одно и то же, одно и то же, одно и то же! Она устала, Господи, как же она устала! Устала драить этот гребаный пол, который, казалось, теперь всегда был в ржавых пятнах. Устала зализывать саднящие раны. Устала собирать тряпки и вату. Устала бороться с собой. Устала плакать! Вероятно, она пролежала на полу не час и не два. За окном стемнело, и в квартире стало жутко. Металлический запах заполнил комнату и слегка душил, а наспех наложенная повязка противно липла в коже. За окном пошёл дождь. Кап. Кап. Кап. По крыше и карнизам стучали капли. Кап. Кап. Кап. Её бросило в жар. Этот звук… Черт, нет, она определённо не хотела вспоминать об этом! Самый страшный раз. В тот момент она уже прощалась с жизнью. Она очнулась в ванной с перекинутой через борт рукой. Вышло очень много крови. Густая и тёмная, она стекала по запястью, собиралась в капли и под собственным весом срывалась вниз. Этот звук. Звук тяжёлых капель крови, разбивающихся об чугунное дно ванны. И все тот же запах… Раз. Правая рука шарит по полу и наощупь находит ножку дивана. Два. Мира поджимается всем телом и перемещает руку на край сидения. Три! Рывок! Ослабленная рука не выдерживает тяжесть тела, и она со стоном падает обратно на пол. Черт, больно… Спустя ещё несколько унизительных попыток встать, всё же удаётся подняться. Хорошо, что этого никто не видел. Так, ладно, она сидит. Уже неплохо. Голова раскалывается. Потеря крови большая. Нужно дойти до кухни. Там есть гранатовый сок, ещё один незаменимый атрибут её нынешней жизни. От его вкуса уже блевать тянет, забавно, ведь раньше это был её любимый фрукт. Она доковыляла до кухни, держась за стены. Ноги совершенно не держали, от своей слабости было мерзко. Пол-литра за раз. Плита. Чайник. Кипяток. Приторно-сладкий чай. Ещё пол-литра жидкости. Голова всё ещё трещит, но стало легче. Ей бы лечь и поспать, как это бывает обычно. Нет, сегодня другие планы. Медленно поднявшись, она со вздохом разогнулась. Хм, на улице теперь была непроглядная темнота. Видимо, поглощение жидкости заняло определённый промежуток времени. На руку. Организм, хоть и со скрипом, но приходил в рабочее состояние. Нужно перевязать запястье. Всё осложняется тем, что времени прошло много и бинт просто присох. Отмачивать нет ни сил, ни времени. Рывок. Хм, в этот раз даже не очень больно. Или это она привыкла? На краях уродливой отметины выступила кровь и сукровица. Снова перевязка. Теперь она делает это как профессиональная медсестра. Ещё одно испытание — переодеться. Лично ей было всё равно, но, если её увидит другой человек, наверняка отправит в психушку. Или в ментовку. Всё же не каждый день видишь девушку, которая идёт в заляпанной кровью футболке, медленно покачиваясь. Жуть. Переодевшись, она схватила попавшее под руку пальто и тихо вышла из квартиры. Девушка намеренно оставила телефон и ключи, сейчас не до этого. На улице было сыро и темно. Дождь, хотя и не прекратился полностью, но заметно утих. Теперь это были противные, моросящие капли. Ветер, казалось, желает выдуть душу. Тонкое чёрное пальто не способно было подарить и каплю тепла. Осень в этом году была сырой и холодной. Тёплые деньки золотой осени быстро сменились дождём. Осень всегда была самым тяжёлым временем. Осенью приступы случались всё чаще. Но этот год переплюнул все предыдущие. Она шла медленно. Решение, принятое ею, было взвешенным. Она не просто себя не любила, она себя ненавидела. Она впитала ненависть к себе с молоком матери. В кругу семьи она была белой вороной, странной, неправильной. Она всегда всё делала не так и никогда не могла угодить родителям. А когда в шестнадцать у неё начались эти приступы, с ней перестали даже говорить. Она стала красным пятном на репутации семьи. Это было тяжело. Всю свою жизнь она пыталась кому-то что-то доказать. Кому и что… Вряд ли она сама бы ответила. Просто казалось, что, если она перестанет, жизнь закончится. Чем бы это ни было: попыткой привлечь внимание или желанием ощутить хоть каплю тепла. Простого, человеческого. Это не работало. Казалось, если мама увидит её старания, если узнает, чего ей стоит каждый раз вставать, если поймёт, что всё, что она делает, делает для мамы. Но мама не видела. Когда она входила в кухню, весёлое щебетание матери резко прекращалось, родители демонстративно вставали и, не глядя на неё, уходили в свою комнату. По установленным правилам они питались раздельно. Она должна была готовить себе сама, продукты покупать должна была сама, зарабатывать на жизнь сама. А в день, когда ей исполнилось восемнадцать, придя с работы, она увидела на пороге собранный чемодан. Домой её не пустили. Вот уже три года они не общались. Совсем. Пора всё это прекращать. Жалела ли она, что все сложилось именно так? Да, наверное. Но этого не изменить. Это то, что от неё не зависело. Но она признавалась себе в том, что поддаётся слабости. В своё оправдание она говорила, что не могла выплыть из этой ямы. Ей не понятно как жить, что делать, как с этим справляться. Железный мост выглядел печально и величественно. Машин практически не было. Если для того, чтобы закончить мучения, нужно просто перешагнуть через перила… Что ж, она могла принести эту жертву. Дальше лишь вечное спокойствие. Она перелезла через бордюр и встала на узком выступе. Вдох. Выдох. — Слабачка! Река завораживала. В тихой глади отражались городские огни и чёрное, смоляное небо. Было тихо и спокойно. Правда, холодно. Но дождь прекратился. Невероятно сильно хотелось спать. Голова гудела, но сильно меньше, чем это было дома. Она прислонила голову к металлической балке и вдохнула холодный воздух. — Отдыхаешь? Она вздрогнула и чуть не упала в воду. Обледеневшие пальцы вцепились в поручни, а ноги предательски подкосились. Она обернулась на нарушителя её спокойствия. Им оказался высокий парень в тёмной куртке. Он заметил то, что она чуть не свалилась, и резко выставил руки вперёд. Она усмехнулась, оба понимали, что, если она решит сигануть, он ей не поможет. Просто не успеет. — Слушай, иди куда шёл, — голос предательски дрогнул. Её злило, что она звучала тихо и как-то устало. — Чего это такая красивая и такая грустная? — было видно, что ему страшно. Он улыбался и храбрился, и в этом было что-то неестественное. Губы её дрогнули, и она рассмеялась. Как-как, а красивой в тот момент она явно не была. От её смеха он вздрогнул. — Пожалуйста, иди своей дорогой. Сделаем вид, что ты меня не видел и разойдемся, хорошо? — внимательно вглядываясь в его лицо, она поняла, что ей определённо не нравились его эмоции. Так, с этим типом быстро не разобраться. — Разойдёмся? Да-а-а. А завтра в новостях скажут, что в реке выловили труп девушки. И как мне потом жить? Всю жизнь чувствовать вину? Сожалеть о том, что видел и не мог помочь? — он ругался, а она морщилась. Слишком громко для больной головы. — Черт, у тебя синдром спасателя? Парень, я понимаю, не каждый день видишь такие сюжеты, но ПРОСТО. ПРОЙДИ. МИМО! — ей не хотелось делать что-то на глазах у других. Всё же это будет психологическая травма на всю жизнь. Ему и правда с этим не смириться. — Тебя как зовут? — спросил он. Какой же он раздражающий! — Какая разница? Уйди, уйди, уйди! — Ну скажи. Тебе жалко? Меня вот Димка зовут, — и он снова улыбнулся. Вероятно, в роли шута ему комфортнее всего. — Мирослава! Доволен?! Отстань, уйди! — Мирослава… — протянул он. — Сокращённое Слава? Ему смешно?! — Мирослава — это Мира. — Как же он её бесил. — Дебильное имя, не правда ли? Спасибо мамуле! — Ну, почему же дебильное? Как по мне, очень даже красивое. Необычное. Оно тебе подходит. Такое же светлое и хрупкое, но какое-то величественное. Смешной он. Мира точно не чувствовала себя ни светлой, ни величественной. Она чувствовала себя дурой. Набитой дурой. Вот зачем она поперлась на этот мост? Лучше бы залезла на высотку. Вообще-то он был… интересным? Он точно не был красавцем, но было в его лице что-то необычное. Возможно, глаза, тёмные и глубокие. А ещё печальные. Когда он улыбался, эта улыбка не касалась глаз. Может быть, его эмоциональность. Он как открытая книга. Всё видно, все понятно. Но вот глаза… — Слушай, а пойдём ко мне, чай пить, — неожиданно сказал Дима. Что? Он, похоже, удивился ничуть не меньше её самой. Но аккуратно продвигался всё ближе к ней, пока не встал прямо за её спиной. Она повернула голову обратно к реке. Всё же было в ней нечто чарующее. — Ну, пойдём же! Тебе всё равно терять нечего! Я же вижу: ты замёрзла. А у меня чай есть, с вишней. Знаешь, какой вкусный? Веришь? И она поверила. Захотела поверить. Захотела чай. С вишней. — Х-хорошо? — аккуратно развернувшись к Диме и с его помощью перебравшись через перила, она покачнулась. Руки у Димки были тёплые, в отличие от её собственных. Руки Миры уже давно не согревались. — Замёрзла? Сейчас, секунду! — он снял с себя куртку и накинул ей на плечи. Куртка была тёплой и пахла какими-то травами. Заметно потеплело. — Ты же замерзнешь, глупенький. — Хах, ерунда. До дома недалеко. Я, между прочим, закаленный. Не заметно? — он бахвалился и храбрился. Всё же он дико раздражал. Шли молча. Мира понимала, что ЭТОТ будет выпытывать что и почему. А говорить ей не хотелось. Нет, ну, выговориться — возможно. Но она совершенно не знала, с чего начать. Поэтому начинать не спешила. Она смотрела по сторонам. Красиво. Они шли мимо аллеи, деревья своими пестрыми листьями будто приветствовали их. В свете ночных фонарей деревья отбрасывали причудливые тени. Мира видела в них саму смерть, тянущую к ней свои костлявые руки. Краем глаза Мира видела, что Дима порывается спросить что-то. Периодически он сверлил её тяжёлым взглядом и то открывал, то закрывал рот. Как рыба, выброшенная из воды. Все мы рыбы, которых ураганом вынесло на берег. И все мы барахтаемся в жалкой попытке найти воду. Кто-то борется дольше, кто-то меньше, но в конечном счёте все задохнемся. Почему-то идти с Димой было комфортно. Последние годы она избегала людей. Бежала от них как от чумы. Было страшно, окружающие пугали Миру. Все они были странными и, она уверена, жестокими. Поэтому гораздо легче ни с кем не связываться. А Дима казался спокойным. Даже каким-то тёплым. Он излучал что-то родное, знакомое. И куртка у него тёплая. Они подошли к обшарпанной пятиэтажке. Серая, непримечательная хрущевка. Дима открыл подъездную дверь и пропустил Миру внутрь. Димка жил на третьем этаже, путь до квартиры был не из лёгких. Повсюду валялись стекло разбитых бутылок, пивные банки и даже шприцы. Впрочем, сама Мира жила в подобном доме. На некоторых дверях были глубокие вмятины от чьих-то кулаков или чугунных голов. Кто знает? А в квартире было уютно и чисто. Но что самое главное — тепло. Дима стянул с Миры куртку и промокшее пальто. И увидел бинты на запястьях. Он замер. Вопросительно поднял брови, но промолчал. Мира вгляделась в темноту его глаз и кивнула. Она всё расскажет. Всё, без утайки. Только теперь она ощутила, насколько её трясло. Слабость никуда не делась, и голова всё так же трещала. Ноги всё так же подгибались, поэтому, когда Дима настойчиво подвёл её к стулу, Мира просто рухнула на него. Димон ловко заварил сладкий чай в двух больших кружках и уселся напротив неё. Мирослава подняла на него глаза и увидела молчаливый вопрос. — Я… Не знаю, с чего начать, — голос звучал тускло и испуганно, что ли. — С начала, Мира, с самого начала, — Дима был серьёзен. По правде сказать, серьёзность ему не шла. — Но я, правда, не знаю, не понимаю, где тут начало, а где конец. Мира уже сомневалась в том, что хочет кому-то что-то рассказать. Просто для «исповеди» нужно это что-то понимать. А она не понимала. Просто не знала, как описать происходящее с ней. Даже себе. Не только кому-то. — Хорошо, давай с твоей первой попытки сдохнуть, — он кивнул на запястья, и Мира рассмеялась. — А это, от моего желания или не желания не зависит. Я понятия не имею, что это, почему именно со мной и, что самое страшное, я не знаю, что с этим делать, — она зависла, вновь не зная, что сказать. — Что «это»? Мира взглянула на Диму и снова опустила взгляд в кружку. — И я опять же не знаю, как это назвать… — Попытайся объяснить. Я хочу понять. В какой раз за вечер Мира убедилась в особой упертости нового знакомого. Но ей казалась, что он спрашивает абсолютно искренне. Может быть, только казалось, но держать всё в себе сил больше не осталось. — Это началось давно. Я тогда училась в девятом классе. На носу были пробники, первый учебный день после каникул. Произошёл первый приступ (ну, это я их так называю), просто больше не знаю как. Мама… Мама тогда сказала, что мне никогда не сдать экзамены, но, если я этого не сделаю, она выставит меня из дома. Она, правда, могла это сделать. На самом деле она просто мечтала об этом, и, думаю, искала для этого повод. — У тебя были настолько кошмарные отношения с мамой? — кажется, он был даже в ужасе от того, что она сказала. — М-м-м, не только с мамой. Со всей семьёй. Я не оправдала их надежд. Как минимум тем, что родилась не мальчиком. Папа хотел сына, а родилась я. Потом, вместо танцев и футбола, я стала интересоваться рисованием и музыкой. Я мечтала петь. Но мне не дали этого сделать. Отправили на танцы. А, когда преподаватель объявила, что я абсолютная бездарность, разочаровались окончательно. — Но ведь так нельзя! Родители любят не за что-то, а просто за то, что ты есть. По-другому и быть не может, — Дима возмущался так искренне. Смешной. — Но у нас было именно так. Мне казалось, что я должна стать лучше, умнее, усерднее. Кто ж знал, что даже в этом случае угодить им я все равно не смогу, — почему-то от этих мыслей Мирославу разбирал смех. Нет, ну, правда! Вся эта ситуация, она же глупая! Так не бывает! Они посмотрели друг на друга и рассмеялись. Горько и истерично. — Ещё чаю? — спросил Дима. Мира кивнула и продолжила рассказ. — Так вот, после подобного случая и начались приступы. Когда мне становилось совсем тошно, мне просто начинало казаться, что самым правильным будет пойти и резать руки. Я не могу это контролировать. Становлюсь сторонним наблюдателем. Это как фильм, может быть, даже ужастик. Просто там всегда много крови. Я живу с этим с шестнадцати лет. Это помешало мне найти нормальную работу, потому что я периодически выпадаю на несколько дней. Я не смогла продолжить учиться, и у меня нет близких знакомых. Потому что начнутся ненужные вопросы. Я ничего не добилась, и самое страшное — ничего не хочу. Я просто устала. Именно так Мира и думала. А ещё именно в этот момент она показалась себе такой жалкой. Из глаз брызнули слезы, но, как бы она ни старалась стереть их с лица, они все текли и текли. Вскоре они переросли в истерику, и Мира закричала. Дима вздрогнул от этого крика, полного боли, животного крика. Да что там? И сама Мира испугалась этого. Её снова затрясло, и кружка в её руках качнулась и выпала из ослабевших пальцев. От звука разбитого стекла Мирослава очнулась. Она посмотрела на Диму, и в его глазах прочитался неподдельный ужас. Она вскочила и залепетала: — О, Боже! Прости, пожалуйста, прости меня! Я-я-я не хотела. Я случайно. Она вся сжалась, чтобы казаться ещё меньше, чем есть. Дима встал, а Мира крепко зажмурилась и втянула голову в плечи. Но Димка сделал совершенно не то, чего она ожидала. Он тихо подошёл и… Обнял? Миру никогда и никто не обнимал. Мама старалась к ней не прикасаться, а папа считал телячьи нежности глупостью. Димины объятия были приятными. Он прижимал её к себе своими большими сильными руками. Одна ладонь лежала на затылке, а вторая – на спине. Руки Димы были большие и горячие. Мира вжалась в него, Дима казался большим и надёжным. Он был гораздо выше её, так что подбородком упирался в её макушку. Мира снова залилась слезами. Почему-то перед ним было не стыдно плакать. Дима подсознательно стал раскачиваться из стороны в сторону. — Тшшш… Тише, тише. Теперь всё хорошо. Все будет хорошо, слышишь. Ты не одна. Потихоньку Мира начала успокаиваться. — Вот так, молодец, милая. Теперь нужно обработать твои порезы и поспать. А завтра мы что-нибудь придумаем. Моя мама работает в больнице, она сможет помочь. У неё есть знакомые психологи. Мы попросим её помочь, хорошо? — Н-нет, я и так чересчур пользовалась твоей добротой. Я сама. Я справлюсь. Обещаю, я больше не буду пытаться сделать что-то с собой, я… — Чего ты боишься? — вопрос прозвучал как гром среди ясного неба. — Что? — Ты боишься. Чего? Что тебя пугает? Поход к специалисту или сам факт принятия помощи? Смотри, я прямо сейчас помогаю тебе перебинтовать рану. Страшно? И правда, он уже отмачивал бинты и аккуратно развязывал их. Кончиками пальцев он поглаживал воспаленные участки, наносил какие-то мази, дул, когда щипало. Тонкое запястье полностью обхватывалось его длинными пальцами. Мира действительно задумалась: так ли страшно обращаться за помощью? — Страшно? — снова повторил он и посмотрел своими тёмными глазами прямо в душу. — Нет… — она сказала это так тихо, как ночной ветерок колышет траву. Шёпотом, на выдохе. Но сказала. И посмотрела на него, как побитый пёс, который снова учится доверять людям. Дима улыбнулся ей своей задорной улыбкой. И она просто не смогла не ответить на неё. Дима выдохнул с облегчением и нежно провел по её волосам. — Пойдём спать. Завтра будет тяжёлый день. Он отдал ей свою кровать, и, хотя она сильно упиралась, сам расположился на полу. Как только голова коснулась подушки, Мира сразу заснула. Мира и так продержалась значительно дольше, чем можно было ожидать. Дима ещё несколько минут слушал её размеренное дыхание, а потом тихо встал и вышел на балкон. Он просто обязан с кем-то поговорить. Несколько секунд ожидания, и в трубке послышался сонный, но весёлый голос. — Да, Димочка. Ты чего не спишь? — Мам, не многим более часа я подобрал с моста девушку, которая пыталась покончить с собой, и теперь она спит у меня в квартире. Ещё у неё есть тяга к самоповреждению и нет близких. В трубке какое-то время не раздавалось ни звука. А потом Дима услышал тяжёлый вздох. — Ты молодец, Дима. Я горжусь тобой. Я приеду к тебе утром, и мы попытаемся разобраться в этом. В любом случае мы не бросим эту девушку. Способом, который знают только мамы, она выявила степень тяжести его состояния. Она считывала его эмоции. И самое главное — поняла насколько для него это важно. — Спасибо, мам. Спасибо, что ты есть, — Дима хотел расплакаться. Всё же у него была просто великолепная мама. — Пока не за что, милый. А теперь тебе стоит последовать примеру своей новой знакомой, и тоже лечь спать. Завтра тебе нужно быть собранным и сильным. Чувствую, на тебя обрушится много женских слез, — по голосу он понимал, что она улыбается. У этой женщины была очаровательная улыбка. Может, поэтому она очень редко сходила с её лица? — Спокойной ночи, мам, — теперь он был уверен, что они справятся. — Сладких снов, милый. Пусть тебе приснится лазурное море. Лазурное море… Это словосочетание ассоциировалось у него только с мамой. Она с самого детства желала ему спокойной ночи только таким образом. ——— Валентина Сергеевна после этого ночного разговора ещё долго смотрела в стену. Сказать, что она испугалась — ничего не сказать. Но её распирала гордость за сына. Она как никто другой понимала: он не мог поступить иначе. Всё же у неё получилось воспитать достойного человека. Теперь осталось только понять, что с этим всем делать. Но в любом случае — это мелочи. — Слав… Слава-а. Слава, просыпайся. — М-м-м? — Ох, похоже, на старости лет у нас появится ещё один ребёнок. — Что?! ——— Мирослава проснулась от сильного грохота. Несколько секунд потребовалось на то, чтобы понять, где она и что вообще было вчера. Поднявшись и оглядевшись, она не заметила Димы. Вообще, она была достаточно отдохнувшей. На самом деле, она вряд ли могла вспомнить, когда она последний раз себя так хорошо чувствовала. Отправившись на поиски Димы, она заглянула на кухню, откуда, по-видимому, и слышался грохот, и замерла на пороге. Димы на кухне не было, была… женщина? Да, женщина. Немолодая, лет пятидесяти, полноватая, рыжая женщина. Она готовила что-то, что Мира не смогла определить на глаз, и это именно женщина гремела посудой. Не зная, как себя вести, Мира так и стояла до тех пор, пока женщина не заметила её. — Мирослава, верно? Проходи, проходи, милая. Чего же ты стоишь на пороге. Давай садись, сейчас будем кушать, — женщина совершенно очаровательно улыбнулась. Эта улыбка была и ласковой, и сочувствующей. Но при этом всем очень яркая. — Я мама Димы. Валентина Сергеевна, можешь звать меня просто Валентиной, иначе чувствую себя старухой. Димочка объяснил мне ситуацию, и я хочу выразить тебе свои соболезнования. Ты только не переживай, тебя никто не осуждает, особенно в контексте того, что ты перенесла. Я могу с уверенностью сказать, что искренне рада, что мой сын оказался на этом злополучном мосту. Мы обязательно тебе поможем… — она пронзительно посмотрела в глаза Миры и уверенно произнесла: — Каждый, ты слышишь, каждый, заслуживает помощи. И ты тоже. Ты, особенно, — она произнесла это таким голосом, что даже Мира поверила в это, и поверила настолько сильно, что по её спине даже пробежали мурашки. Она смогла произнести только одно слово: — Спасибо… — Ну, всё, садись кушать. Дима ушёл за продуктами, сейчас вернётся. Прежде чем обсуждать дальнейшие действия, нужно набраться сил. По правде сказать, пахло просто восхитительно. То, что сначала не смогла определить Мира, оказалось рагу с грибами. Ели молча, и Мира полностью погрузилась в свои мысли, поэтому, когда открылась входная дверь, она вздрогнула. Дима практически заскочил на кухню. Всё же это невероятный человек. Откуда у него столько энергии? Хотя, если посмотреть на Валентину, можно понять, что эти прекрасные улыбки — семейная черта. — О! Мира! Хорошо выспалась? А знаешь, что я тебе принёс? — на его лице расползлась шаловливая ухмылка, и он зашуршал пакетом. — Та-дам! Вот! — он вытащил из пакета вишневый сок и шоколадку. С орехами. Дима поймал взгляд Миры, нацеленный на шоколад. — Я не знал, какой ты любишь, поэтому взял на свой вкус. — Что ж, в этом вкусы у нас совпадают. Я очень люблю орехи, — и она снова не смогла удержаться и не ответить на его улыбку. После того, как Дима разобрал продукты, они попили чай. Вишневый. Из огромных кружек. — Итак, — начала Валентина Сергеевна, — я знаю очень хорошего психотерапевта. Денег она, разумеется, не возьмёт, но, к сожалению, лекарства — недешёвое удовольствие. Я попробую выбить что-то по бесплатной программе, как я понимаю, зарплата у тебя не большая, а там разберёмся. Но для начала мне нужно прояснить некоторые моменты. Того, что я знаю со слов Димы, недостаточно, — она снова заговорила тихим, успокаивающим тоном: — Мирочка, я понимаю, что я бережу старые раны. Но поверь, без крайней необходимости я бы не стала спрашивать. Чтобы я смогла помочь, мне нужна полная информация. — Димуль, — она повернула голову к нему, — выйди, пожалуйста. Дима, поймав испуганный взгляд Миры, специально прошёл мимо неё и потрепал по волосам. — Не волнуйся, я буду рядом, буквально через стену. Если она захочет тебя съесть, зови. Твой верный рыцарь поспешит к тебе на помощь! Все трое рассмеялись, тем самым окончательно развеяв неловкость. — Хорошо, Мирослава. Я не психолог, я просто педиатр. Но для того, чтобы оказать первую помощь и описать происходящее с тобой моей знакомой, мне нужно узнать некоторые факты. Я буду задавать вопросы, а ты честно на них ответишь. Договорились? Мира кинула и приготовилась отвечать. — Отлично. Скажи, пожалуйста, прямо сейчас ты чувствуешь, что хочешь покончить с собой? Говорить об этом было непросто. Несколько минут она не могла выдавить из себя ни слова. Конечно, проще сейчас сказать, что всё нормально, ничего не нужно будет объяснять, ничего делать, вероятно, от неё отстанут и это, скорее всего, единственный заготовленный вопрос. Но, если она не скажет правду, пойдёт и сиганет. От этого жутко. — Мне тяжело это говорить. Но я боюсь, что, как только останусь одна, повторю свою попытку. Я не имею желания жить. Моё положение кажется безвыходным, и даже на фоне открытых возможностей… Не подумайте! Я очень рада, что встретила Диму и вас и блещущей помощи, но ничего не могу поделать. И так плохо, что даже дышать тяжело. Тяжело делать вдохи: сердце колет, — Мира снова всхлипнула и почувствовала, как по лицу катятся солёные слезы. Да что ж такое! Сколько можно реветь! Истеричка! Слабачка! Когда эти гребные слезы закончатся! Ненавижу. На самом деле она не была слишком эмоциональным человеком. Выражение её эмоций заключалось в самоповреждении. Но за последние сутки она точно превысила месячный лимит. Как же неудобно перед этими людьми. Валентина, как и её сын часами ранее, обняла её. Притянула к себе мягкими руками и положила голову Миры на грудь. А потом стала укачивать её как ребёнка. — Плачь, плачь, милая. Правильно, всё правильно. Пусть со злыми слезами уходит болезнь. Девочка, что же тебя так поломало? Ничего, жизнь всех имеет, кого-то больше, кого-то меньше. Все любимы жизнью будем. Валентина Сергеевна уехала в центр. Мира с молчаливого согласия Димы залезла к нему в объятия и так провела остаток насыщенного дня. Было спокойно и тепло. Так и уснули, под звук телевизора. Утром их разбудил звонок телефона. Валентина сказала, что договорилась с психологом на следующей неделе, но Диме нужно приехать, чтобы с чем-то помочь отцу. — Может, не поедешь? — она не могла объяснить, но в душе копошились мыши. Эти твари засрали там каждый уголок. — Мир, это всего часа на два. Крайний срок в час приеду. Я и так из жизни выпал. Нужно помочь. Ты не волнуйся, я приеду, и мы поедем гулять. На аттракционы. Хочешь? — и он всё так же смотрел своими чёрными глазами в обосранную душу. И даже не кривился. — Я никогда там не была… — Решено! — он хлопнул в ладоши. — Как только приеду — сразу же отчалим! — его смех раздавался перезвоном колокольчика и отражался от стен. А потом он собрался и уехал. Мира осталась в совершенно пустой квартире. Это случилось, когда она пила чай. Вкусный, вишнёвый чай. Дима его обожал. А она встала и пошла в ванную. Где же оно? Мира точно его видела. Мыло и зубные щётки полетели на пол. Мозг орал, чтобы она не делала этого, чтобы пошла обратно. Туда, где стоит кружка дымящегося чая. Туда, где отлично видно, когда Дима зайдёт в квартиру. Только уйти из ванной. Она посмотрела на часы над полкой. 13:28. Вот оно! ——— Дима, счастливый, но слегка уставший, мчал по городским улицам. Его три дня не было в офисе, и папа загонял по полной. М-да, ничего без него не делается. Эх, уже опаздывает. Нужно извиниться. Точно! — Девушка, дайте, пожалуйста, вот те махровые лилии. ——— Лезвие блеснуло в свете лампы. Вдох. Выдох. Кап. Кап. Кап. Это последний этап. Жалела ли она, что все именно так? Да, наверное. Могла ли она повлиять на что-то? Нет, уже нет. Её принц не успел. Кровь тёплая, течёт по руке. В этот раз слишком глубоко. В этот раз слишком больно. Рваный глубокий вдох. Даже сердце не болит. Она еле разлепила глаза и онемевшими губами прошептала на последнем выдохе Прости. П… В замочной скважине повернулся ключ…