усохшие цветы

Маленькие пальчики крепко сжимают ткань на краю футболки, мнут. Краем уха Минхен слышит всхлипы и, пока собирает осколки своей любимой чашки по полу – чашки с одним из авто–портретов Пикассо во время голубого периода, что заказывала его мама, но так и не разу не попила с неё чай или кофе – поэтому мальчик с разрешением присвоил её себе, ведь ему нравился, по его словам, «рисунок» на ней.

– Прости, – не унимается мальчик, шмыгает ребячески носом. Его голос такой высокий, робкий и приятный на слух, даже когда тот плачет. – Я не хотел, прости…

– Всё хорошо. Не переживай, Донхёки. – когда Минхен наконец выкидывает остатки чашки в мусорку, он улыбается ободряюще младшему, что от этого только больше заливается слезами и опускает постыдно голову, – Ну чего ты… Иди сюда. – и снова эти тёплые, тёплые объятия, что всегда были такими долгими и крепкими, такими, что успокаивали ту детскую бурю слабонервности в Донхёке «от» и «до». Что делали его внутренний океан эмоций тихим.

Минхен всегда делился тишиной – в нём её было не отнять. И вот снова Донхёк невольно вспоминает его девять лет и минхеновы двенадцать, глядя на минхеновы сейчас, двадцать. Он видит – видит, как запоздало Минхен расцветает, как взрослый юноша, или же как он медленно обретает собственный характер и находит себя – почти всё своё детство и нынешнюю юность, что идёт кошмарно быстро, от чего Донхёку порой хочется остановить время и уснуть на некоторое время, отдохнуть, морально подготовиться к взрослой жизни, свыкнуться с подростковой. Он часто брал пример, ловил его словечки и запечатлевал у себя в памяти, запоминая также их значения. Он сливал старшего со своими буднями каждый божий день от восьми лет, когда их мамы познакомились на мероприятии в младшей школе и сблизились до походов друг к другу в гости с вином и детьми, что всегда закрывались в своих комнатах и рисовали что-то, тихо переговариваясь.

;

это ли начало?

– Что рисуешь? – спрашивает Донхёк робко дрожащим голоском в тот самый день, когда появляется в доме Минхена, что даже ни разу не вышел из своей комнаты за пару, от силы, часов, как Донхёк сидел в гостиной на диване, поджав к себе ножки; тот заинтересовано смотрел мультики, но со временем они надоели – и вот, он здесь. – Белого медведя среди леса, – голос Минхена звучит так, словно он спокойнее какой-то сказочной полянки, заросшей цветами и тихой; так, словно он загадочнее марианской впадины, и Донхёку вдруг так хочется узнать его больше, узнать каждую его частичку, прийти сюда обязательно ещё и ещё. Он по детски восхищён и очарован. – Я назову его… Медведь-призрак, ведь он здесь, в зелёном лесу, в тысячах километров от единственного места, где водятся белые медведи. – Минхен также звучит до жути мечтательно, настолько, что Донхёк затаивает дыхание, когда его слышит и представляет всё, что тот говорит. Мальчик лежит на полу на животе, мотая в воздухе своими ногами в пижамных штанах с облачками, и Донхёк стоит в проёме и не понимает, зайти ему, или нет – но ему чертовски хочется. – Красиво… – выдыхает мальчик запоздало, словно в трансе, с восхищением, и Минхен замирает на несколько секунд, и только затем продолжает выводить очертания деревьев вокруг сидящего медведя зелёным восковым мелком. Донхёк глядит – а рисунок выглядит до нельзя, в действительности, красиво для 11-ти летнего ребёнка. – Я Донхёк… Наши мамы подружились. – после недолгой комфортной тишины вдруг говорит мальчик, перебирая пальцами край собственной кофты. – А я Минхен, но папа называет меня Марк, так что тебе тоже можно, – так называемый Марк даже не отводит взгляда от листа, держа мелки и фломастеры, в которых у него испачканы руки и, как Донхёк успевает заметить за изучением, щека и уголок губы. – Зайдешь, или так и будешь стоять? – наконец тот обращает внимание, и Донхёк даже дёргается от резкого доброжелательного и теплого взгляда на себе. Под которым он, все последующие годы, тает. – Зайду..

;

ты растешь.

И вот общее решение родителей и Донхёк поступает в среднюю школу Минхена, когда время наступает; Донхёк ребенок слабонервный, боязливый и слабый, и в классе друзей из-за собственного страха он не находит, ни о чем не жалея и каждую переменку появляясь в проёме кабинета единственного и лучшего друга, что всегда ждёт, ведь общаться ему, также, не с кем – и он и не хочет. И с Донхёком не захотел бы, если б однажды он не появился у него в комнате, если б не увидел сокровенное – его искусство, одобрил его, одобрял каждый раз, как Минхен открывал себя и показывал свой внутренний мир, каждый его кусочек. И вот Донхёку 15 и он осознаёт, что, оказывается, существует вещь, как романтические чувства – Донхёк изучает от и до, и понимает многое, при этом с лёгкостью принимает; он влюблен в Минхена, и он чувствует даже больше эмоций, чем описывалось в интернете на n–ом сайте. Как обычный – в будущем, почти-почти – подросток, он познаёт новое и осознает себя всё больше и больше. К примеру: он понимает, что ему до жути нравятся руки и пальцы Минхена и то, как изящно от держит наточенный канцелярским ножом простой карандаш; нравится, как Минхен не повышает голос никогда, как бархатно и успокаивающе он звучит и то, как от него ему вдруг хочется уткнуться лицом в его лопатки в постели под тёплым пледом и уснуть, пока он что-то рассказывает. – Марк-и, – одним ланчем Донхёк так влюбленно смотрит на старшего и улыбается. Минхен бросает на него бесстрастный взгляд и возвращается к своему рисунку. У Донхёка нет аппетита, у него есть только бабочки в животе и учащённое сердцебиение, есть резкая невнимательность и бессонница, краснеющие щеки, а также Минхен. У него есть Минхен, что ест неспеша дольки апельсина – на которые у Донхёка жуткая аллергия – при этом штрихуя ровными линиями набросок на вырванном из третради листке в клетку. – Ты такой… красивый, когда сосредоточенный. И ты так красиво рисуешь. Марк расплывается в улыбке, слегка глупой и смущенной, и Донхёк снова тает. Нет, он сгорает заживо. – Спасибо… Ты само очарование, Донхёк. – голос Минхена заметно робет, но младший совсем не обращает на это внимания, он запечатлевает у себя в голове именно слова. «Я само очарование…?»

;

я росту с тобой.

Минхен с детства отстранённый и спокойный ребёнок. Даже более, чем – ниже травы, тише воды. Послушный, никогда не прирекается, удобный для родителей, для Донхёка – как он знает, к тому же – миролюбивый и мечтательный; завораживающий, наверное, по чьему-то ещё мнению, на худой конец. Он никогда не думал о том, каковым он является – красивым, или нет; умным, или не совсем; достоин ли он того, что получает, да и думать он об этом не так уж и хотел. И если вдруг в его шестнадцать – когда ненароком оживают гормоны, мысли, что раньше были неизведанны, подбирались в его мозг, то Минхен настойчиво выбрасывал их у себя из голову и отвлекался, в итоге так и не добираясь до темы самооценки. А вот Донхёк, на вид, совсем-совсем неуверенный, скованный и глупенький, как его порой называл Марк, от чего младший лишь тушевался и бормотал что-то колкое (должно было быть, но не было каждый раз) в ответ, по–дружески неискреннее. Минхену нравилось, как Донхёк не дотягивается до его губ в их 15 и 17, в его начало старшей школы. И эти дни – первые несколько месяцев их отношений – были самыми, что ни на есть, слащавыми и, всё равно, лучшими в жизни Минхена, и он надеялся, что для Донхёка тоже. Он знает каждый донхёков кусочек, самые закрома его души, сердца; он знает, когда ему хорошо, знает, когда плохо и их отношения строятся исключительно на доверии – те никогда не врут друг другу и не скрывают совсем-совсем ничего, хотя здесь и не скроешь, когда всё своё основное время те проводят исключительно вместе. Минхен помогает Донхёку с уроками, ведь учёба тяжко даётся ему одному. Он делает и свои уроки у него в комнате, после одаривая долгими объятиями в постели после тяжёлого дня, и Донхёк, даже вдруг, позволяет Марку впервые исцеловать его лопатки через футболку, поднявшись к шее, заставить крыться мурашками, краснеть и вздрагивать, как после, позволить уткнуться в плечо носом и, томно вздохнув, уснуть крайне неожиданно для самого себя. Минхену нравилось, какой Донхёк очаровательный по утрам, какой всё равно застенчивый и не понимающий шуток, которые порой, сам Минхен не может понять. Ведь они многозначительные и смутные и исключительно в невинном ключе – С Донхёком по-другому страшно. С Донхёком… Всегда страшно. Он всегда такой неоднозначный и необдуманный, его действия, его касания, слова. Но этот страх лишь приятный, не более, но и не менее. Хёк сверкает, переливается перламутровыми цветами, у него малость смазанная, едва видная помада, подчёркнутые глаза сверкают надеждой перед тем, как тот поворачивается и за запястье тянет, тянет, тянет… Тянет Марка в бездну? Если да, то бездна эта – снисходительно красива, как и Донхёк, что замирает, затем, спустя несколько секунд, поворачиваясь и глядя неотрывно в чужие глаза с тенью слабой улыбки. Вокруг всё светится, хоть и во тьме; Минхену не понятно, где он находится, и почему человек напротив так тянет, почему он такой невероятно, почти что до «нельзя», красивый. Он неприкосновенный, и лишь пальцы на его запястье позволяют прикоснуться к нему. Тянет Марка в тот самый "свет в конце туннеля"? Если да, то этот свет – то, чего он ожидал всю свою жизнь. Он светит ярко, даже ослепительно, но Минхену так нравится это чувство, когда глаза жжёт от того, какая красота вокруг, какая красота перед ним. Он словно не достоин. – Донхёк? Вдруг совсем-совсем тихо выдаёт тот, и Донхёк лишь вскидывает вопросительно брови, ни улыбка, ни взгляд – питающий привязанность и преданность – не меняются. – Я люблю тебя. Минхен впадает в реальность невероятно неожиданно, почти что протянувшись пальцами к чужой щеке. Всё, что он увидел перед этим – как Донхёк со всем желанием склоняет голову вбок, к ладони, шепча тихое и самое, что ни на есть, желанное Минхеном: "И я тебя".

;

ты вырос.

Минхену скоро двадцать, и всё на глазах стремительно меняется; меняется также, как и он. Он осознаёт многое, а его непоколебимое детское умиротворение и спокойствие сменяются апатией и отсутствием вдохновения, которое так нужно, в котором Минхен ежедневно нуждается, как в глотке свежего воздуха, или лимонной воды после бега длинною в пять километров от самого себя, от состоявшегося подсознания. Но единственный тот самый глоток – Донхёк. Тот подплывает со спины к своему – давно уже как – возлюбленному, жмется виском к виску. Минхен видит кристально: Донхёк вырос. Они словно поменялись ролями; а если не поменялись, то роль Минхена лишь исчезала и теперь он безличностное ничего. Донхёк совсем спокойный, и лишь порой он такой улыбчивый и одним своим видом выдаёт, что он вечно счастлив, хоть и внутренне и не всегда открыто. Минхенова стена – увешанная совместными полароидными фотографиями – подсвеченна герляндой, а тот сидит за столом, склонившись над конспектом, сонно моргая перед собой и клюя носом. Время за полночь и Донхёк вновь ночует у него дома, ведь мать ругалась с отцом. Он прекрасно знает, что скоро та придёт сюда за ним, к минхеновой матери, ведь она тоже для неё то самое успокоение. Донхёк смотрит, как размашисто выводятся английские буквы вперемешку с корейским, молча. Тот обнимает Минхена за шею – и он прекрасно знает этот жест; он значит, что Донхёку не хватает его. В последнее время он начал делать это всякий раз, как подходит, но пока Минхен из-за учёбы и будничных трудностей старается игнорировать факт, что в отношениях у них, кажись, тоже начались проблемы. – Я соскучился, – тихо говорит Донхёк, и его голос звучит то ли так, словно тот чувствует себя за это виноватым, то ли попросту обеспокоен усталостью Минхена, который вздыхая продолжает писать. – Ты не сможешь отвлектись на несколько минут? Я не могу уснуть… Полежи со мной, Марк. Пожалуйста. – Я занят, Чани. – он стойко переносит желание действительно уложить Донхёка и крепко обнять, ведь знает, что он отрубится, как только его голова соприкоснется с подушкой. А работы у него – по горло. Донхёк отрывает руки от объятий и молча отходит, а Минхену ощущается так, словно только что что оторвали у него сердце из груди. – …прости- Донхёк нарочно громко падает на кровать, уже потом укутываясь в одеяло и скручиваясь одиноким калачиком, рядом с чужой, холодной подушкой. – Спокойной ночи. Минхен понуривает плечами и вздыхает тяжело, поджимая виновато губы. Донхёк (не) обидчивый. Только Минхен понял это уже поздно, когда.

;

прости.

– У Донхёка очень шёлковые волосы, мисс Ли. – одиннадцатилетние ножки мотаются в воздухе, а сам Хёк нетерпеливо ёрзает, ответнутый от зеркала. Минхен вплетается ему в волосы, проводит, улыбаясь, и лишь потом вновь расчёсывает, наблюдая, как невероятно живо переливаются его пряди на свету, как мягко они выглядят.

– Ой, я знаю! Не знаю точно от чего они такие, но, наверное от отца. – женщина улыбается тоскливо, с ноткой взрослости и зрелости в глазах, усталости, которую Минхен не понимал, но понял, когда.

– Марк! Ну давай быстрее… – нетерпеливость младшего порой поражает – думает старший, забирая с полки две цветные резинки.

– Пока ты меня отвлекаешь - быстрее я не стану. – бормочет Минхен, завязывая второй хвостик и наконец поворачивая стул на колесиках к зеркалу, с гордой улыбкой. Донхёк усмехается ребячески, разглядывая себя в зеркале.

4:03 am. – Алло?.. – хрипло бормочется в трубке, когда Донхёк наконец отвечает на второй звонок по счёту. Он слышит дрожащее дыхание, смаргивая сон приподнимается на локте, опираясь и вторым, сжимая телефон меж ухом и плечом. – Марк? Что случилось? – Маме стало плохо, я в больнице сейчас.. – Минхен звучит мрачно, а Донхёк обеспокоенно уставляется перед собой, после подскакивая с места и оставляя тёплое одеяло валяться на полу, принимаясь хаотично искать по всей комнате джинсы и толстовку. Марк слышит это, он лишь выжидающе молчит. – В какой? – наконец-то спрашивает тот, когда натягивает толстовку через голову, надевая капюшон и лишь мельком, бегло оглядываясь в зеркало, после тихо проходя в коридор. Услышав реанимацию, Донхёк лишь роняет небрежное и запыханное "сейчас", и отставив телефон на тумбе в коридоре идёт в комнату к матери. – Мама, вставай, – полушепотом говорит тот, опустившись на корточки перед чужим лицом у изголовья кровати. Он дёргает ту за плечо слабо. – Мне нужно, чтобы ты меня подвезла.. Это очень срочно. И вот белый холл, гробовая тишина и лишь периодически – шёпот и звук скрипучих колёсиков то ли инвалидных колясок, то ли носилок. Донхёк находит Марка быстро самостоятельно, в регистратуре сказать ничего пока не смогли, лишь сказали искать на втором или третьем этаже – сказав, что там две операционные, от чего у Донхёка пробежались неприятные, колкие мурашки по спине. И мать пошла с ним, ведь слишком запереживала за свою, как никак, подругу. Донхёк обнимает Минхена долго и робко, что прячется носом в его плече и смотрит вниз, то и дело сжимая ткань на спине младшего и разжимая. – Мне страшно, – вдруг тихо говорит тот, и Донхёк сжимает самую малость крепче, утыкаясь носом в его шею. – Донхёк, я не хочу оставаться с отцом один. Он.. не очень любит меня, а съехать я пока не могу– – Так, Марк, – Хёк хмурится и хлопает старшего по спине, тяжело вздыхая. – Она выживет, расслабься. И по прогнозам, что получает Минхен через два часа – нет. Когда матери не становится, яркий пазл счастливой и, самое главное, спокойной минхеновой жизни словно начинают медленно, медленно рвать на частички, отламывать по кусочку и выкидывать в костёр в камине. Сам Минхен по началу лишь малость растерян – вернее, нет. Он не может этого окончательно осознать, и даже стоя на похоронной церемонии – он всё ещё не понимает. Он всё ещё не понимает в чёрной рубашке с бледным, испуганным лицом в отражении зеркала напротив. Всё ещё не понимает, когда Донхёк смотрит на него снизу-вверх с сочувствием, проводя ладонью по щеке ласково где-то на краю кладбища. И этот цветной пазл тоже выцветает, становится серым и даже безконтрастным, совершенно в глаза неброским, заброшенным, как какой-то толстый решебник – с синим корешком у Минхена на полке – по домашним заданиям седьмого класса. Когда ты уже поступаешь. И сейчас этим пазлом является именно Минхен. Где-то с потерянными кусочками, абсолютно серый, оставленный, но не до конца. С горечью внутри, но поддержкой рядом. Донхёк почти не покидает минхенов дом с тех пор, как тот остался в нём один – отец приходил, когда все уже спали и уходил рано поутру, а порой и оставался на ночь на работе, не возвращаясь двое суток, а после просто спал-спал-спал; ни доброго утра, ни спокойной ночи, ни приятного аппетита, ни я люблю тебя – если бы не Донхёк. – Доброе утро, – ласково говорит тот, когда вялая и уставшая физиономия появляется на пороге в кухню. Минхен даже выглядит как пустой, это режет Донхёку где-то под рёбрами куском стекла, врезаясь глубоко, до шрама. – Как ты? – Нормально. А ты? – тихо откликается, подплывая сзади, как проведение тихо, укладываясь подбородком на правое плечо. Младший лишь откликается тихим мычанием, как всегда, что значило чаще всего либо попросту "не знаю", либо "сойдёт, терпимо"; это значило чаще всего "главное не задавай вопросов". Донхёк готовит яичницу ему на завтрак, а на столе уже стынет его любимое какао и тлеет оставленная Донхёком сигарета в пепельнице. От него пахнет ванилью, табаком, его кофе и едой, и Минхену хочется хотя бы на долю секунды спокойно-спокойно выдохнуть, словно он лежит не на плече головой, а на облаке. Словно руки Донхёка – облако, словно он весь – облако, и Минхен в нём тонет, сливается с ним, как выдох дыма.

;

мы выросли.

Донхёк решается на это долго. Он долго строит план, долго перебирает варианты того, как всё пройдет и очень долго старается перестать верить в то, что Марк изменится; у него был шанс, но он был утерян не по его же вине. – Марк, – наконец обрывает неловкую тишину Донхёк, когда они сидят на заднем дворе Минхена. Тут перестало быть ухоженно ещё три месяца назад, трава высокая, а растений в саду либо нет, либо они настолько сгнили без ухода, что превратились в что-то подобное земле. И Донхёк как-то убедился, что так и есть. Они просто высохли и сгнили, но почему-то в мыслях вовсе не цветы. – А ты не помнишь когда мы последний раз говорили друг другу что-то слащавое? – он спрашивает словно бесстрастно, – Просто знаешь, это было чем-то особенным для меня. Всё это. – он подразумевает в действительности всё. Минхен молчит, поджимая губы, ведь знает, что Донхёк ещё не договорил. Он смотрит глубоко Хёку в душу, даже глубже неё; разглядывает изнутри и снаружи, как в последний раз. Донхёк – солнце. У него светло каштановые волосы, никогда не крашенные – в отличии от минхеновых черных, сухих и ломких, но ломких вовсе не из-за окрашиваний; скорей из-за пожизненного, хронического стресса – они шелковые, переливающиеся на свету. Он сам – свет. У него на лице рассыпались нелепые веснушки, ведь светит солнце, от которого Минхену вдруг так мерзко. Как и от Донхёка. – Так вот, – продолжает тем временем Донхёк, – Ты даже простого "я тебя тоже люблю" сказать не можешь уже очень долгое время. Ты знаешь, как я тоже в тебе нуждаюсь, и я рядом с тобой сейчас, а ты – словно в тысячах километров от меня, – его голос начинает заметно подрагивать, и Минхен начинает хотеть что-то сказать. Сказать честно и ясно, коротко и скорее всего то, что разобьёт Донхёку его хрупкое, словно тонкое стекло сердце вдребезги. – И я скучаю каждый день, но… Видимо, это конец всего, что мы пытаемся спасти уже очень долго. Ты должен найти кого-нибудь, кто лучше меня. Кто не нуждается в тебе всякий раз, как ты устаешь проявлять к нему любовь. Кто не такой слабак, как я, понимаешь? – Донхёк поворачивает к нему голову, прежде глядя в траву, докуривая последнюю в пачке сигарету, третью по счету. Он уже давно делит эти пачки с Минхеном, поэтому тратятся сигареты намного быстрее. – Кто будет любить тебя не более, чем ты его, – уже намного тише роняет тот и медленно поднимается, отдает сигарету и застёгивая бомбер вздыхает. Он смотрит на Минхена ещё какое-то время. А его словно пронзает болью везде в груди, словно либо его лёгкие стремительно растут, либо его рёбра стремительно уменьшаются, на грани раздавить всё, что прежде работало не так нежеланно, как сейчас. – Удачи… – совсем тихо говорит тот, и лишь тогда Донхёк позволяет себе уйти, даже не оборачиваясь.

;

тебе всё ещё 20.

– А мне 22… – дрожаще звучит от Донхёка, когда он сидит в съемной комнатушке совсем один, под холодный и не совсем приятный свет от лампочки. Он крутит в руках полароидную фотографию, запечатлённую ещё лет 5 назад, где они с Минхеном улыбаются ярко-ярко, только цветущие, маленькие, подростки. Как-то от отца Минхена пришло сообщение, что окончательно разрушило Донхёку его потрескавшуюся и державшуюся с божьей помощью жизнь. «Добрый вечер, Донхёк. Мы давно с тобой не связывались, но это действительно важно. Минхена не стало вчера, по вскрытию один вывод – самоубийство. Похороны завтра, он просил в записке оповестить тебя и не звать, но я не могу этого не сделать. Ты был его единственным другом с самого детства, он всегда не хотел с кем-то общаться так, как с тобой.» Донхёк сейчас выколит себе глаза, пекущие от накатывающих слёз после прочтения, и всё что он печатает это: «я не приду, прошу прощения и мне искренне жаль, что я отказываюсь, но я не смогу, правда. я буду заботиться о его могиле, но можно я не приду?..» И вот спустя три года Донхёк живёт серой жизнью не в силах отпустить ровным счётом ничего из прошлого, ведь куда лишь тот не поддастся – в воспоминания – везде тот, кого больше рядом нет, и вернуть его нельзя. Зато Донхёк успевает сотни, тысячи раз пожалеть.