(не)сжигаемый мост

      Геральт находит его в трактире. Вдрызг пьяным, поющим уже наверняка сотую балладу про приключения отважного ведьмака. И что за храбрый, честолюбивый человек, о котором он рассказывает, если Геральт несколько месяцев лишь решался вернуться к нему?       С каждой минутой в таверну входило больше и больше горожан, которые, минуя еще стоявшего в проходе ведьмака с накинутым до самого носа капюшоном, прилипали к рельефным деревянным столикам. В их множестве было почти невозможным разглядеть Лютика — он был в самом дальнем углу от входа, умудрившись развалиться на совсем маленькой, милосердно выделенной, табуретке. Взятые под жесткий контроль, буквально выжженные изнуряющими тренировками, эмоции начинают непривычно ощущаться: от волнения в груди жжет, как от рассеченной клинком раны, а в горле, словно от какого-то магического проклятия, все начинает скручиваться. Геральт уже давно не чувствовал чистых человеческих эмоций внутри, и сравнить не с чем — они отзываются скорее физической болью. Может, ведьмаку и не стоило сюда приходить?       — Гори, мясни-и-ик, сгорай в огню-ю, — завывает бард, тоскливо поглаживая лютню по струнам.       Геральт застывает, что даже перестает вдыхать воздух. Неужели он правда написал эту песню из-за того, что?..       — Да заткни ты уже свое хлебало! — рявкают с соседнего от него столика, от чего бард чуть не подпрыгивает и, крепче сжимая лютню, вжимается в стену сзади себя, стыдливо опуская взгляд.       Все в таверне едва ли заинтересованно поворачиваются к забившемуся в угол Лютику — но даже под дюжиной устремленных на него взглядов он обнаружит желтые зрачки. Бард медленно сглатывает, будучи уверенным, что ведьмак по ту сторону таверны сделал то же самое. Алкоголь в его крови стремительно бурлит по венам, закипает в сердце, что проваливается, снося под собой внутренние органы и разламывая ребра. Лютик почти может слышать, как что-то внутри надламывается, когда Геральт смотрит виновато, немного будто исподлобья.       Предварительно убедившись в надежности накинутого плаща, что скроет его настоящий облик для простых горожан, Геральт отмирает от дверного проема. Он сгребает в руку стул от, на удивление, все еще пустующего столика, словно тот весил пару грамм, и подставляет его рядом с бардом, проходя через всю таверну под несколькими тоннами взгляда Лютика.       — Что такое? Некого стыдить и унижать в своих путешествиях? Вернулся поиздеваться и отправиться спасать чудных дам? Я не игрушка для битья, ведьмак, — он чеканит последние слова, как кузнец выбивает рельефное изображение на монетах, напрягая скулы и ноющие мышцы плеч, тратя на это все силы. Геральт молчит, только мысленно подмечает, что эмоция презрения Лютику не подходит — будто он даже умело показывать ее не может, и выходит у него совсем не серьезно.       Неопрятно помятая рубашка под багровым плащом расстегнута на последней пуговице, и он тянется к нижней.       От ведьмака пахнет протертой кожей, розмарином, твердо-насыщенным мускусом и, если Лютику не мерещится от алкоголя — горьким сожалением. Оно оседает неприятным послевкусием на губах и кончиках пальцев. Бард неуверенно трет ладони друг о друга и облизывает губы, чтобы избавиться от него. От Лютика пахнет только горчащим элем, и, в принципе, Геральт его понимает.       — Геральт, нет, и это мое абсолютно непоколебимое, последнее слово, я все еще отхожу от тех слов и поверь, о, поверь мне, ты наговорил много лишнего. Я не заслуживаю такого отношения! Я тебя умоляю, иди дальше убивай своих золотых драконов, а у меня и тут отличная компания, — он бегло обводит взглядом всю таверну, — вон, с Джонни, например! Эй, Джонни!       Геральт не подмечает взглядом, к кому конкретно обращается бард, но, ожидаемо, в ответ никто не отзывается.       — Золотых драконов не существует, — ровным тоном отвечает ведьмак и уводит взгляд в пол, горько усмехаясь.       Лютик смотрит выжидающе, нетрезвым нетерпеливым взглядом почти скользит. Умел бы Геральт читать мысли, он уверен, жизнь была бы гораздо проще, но по барду сейчас совершенно не понятно, как он настроен, и Геральт невольно хмурится. Лютик мог сейчас просто извиваться и строить из себя невинную девственницу — лишь бы услышать те самые слова от ведьмака. Скорее всего, все его бравада навеяна алкоголем, и стоит Геральду молча взвалить его на круп Плотвы, он успокоится.       — Мне уже абсолютно наплевать, Геральт! Веришь ты или нет, но нам с лютней и тут хорошо, да я даже без твоего ведьмачьего покровительства здесь прекрасно проживу, — театрально всплескивая руками, Лютик весь выпрямляется, как опасно натянутая струна, — думаешь, ты мой единственный друг? Думаешь, я не найду себе новую компанию? Да я в каждом городе с первой же секунды, как моя нога ступает в него, как свой!       Кажется, что бард не замолкает ни на секунду, но Геральт рад одному — вероятно, все успели привыкнуть к разговорчивости лютниста и абсолютно не обращали внимания. Геральт еле уловимым взглядом проходится по каждому посетителю таверны, чтобы убедиться в своей теории, но первым на глаза попадается количество заказанных бардом кружек алкоголя. Лютик тут очевидно не первый час и, не дай Боже, не первый вечер. С чего ведьмак вообще взял, что найдет Лютика не с элем в руке?       — Иди, ведьмак, возвращай себе Йеннифер и отправляйтесь к вашему наверняка общему великому предназначению! Ступайте втроем под ручку: ты, Йеннифер и твой невыносимый характер! Можешь передать ей, что следует готовиться к худшему, пусть наденет каблуки поудобнее, чтобы спускаться с очередной горы!       Глубокий вдох.       Окончательно убедившись, что в их угол никто не поглядывает, ведьмак скидывает с головы объемный капюшон. Он разминает затекшую спину, заводя обе руки за шею и блаженно выдыхая — редки людные места, где Геральт может пробыть дольше нескольких минут и не быть закиданным камнями.       — Я был не прав.       Вмиг посерьезнев, говорит ведьмак. Он устремляет взгляд на барда, выжидающе сжав губы. В голове за вечер крутилось много мыслей, но ни одна из них не была истиной, и все казались нарочито неверными. Геральт же пришел сюда, чтобы признать свою неправоту, так почему сейчас становится так тревожно, как перед ложью, словно сейчас он собирается его обмануть?       — Тогда, на горе, я не имел в виду то, что сказал. Лютик?       Лютик почти не моргает, будто между ним и Геральтом образовалась временнАя петля, и уже озвученные слова он услышит с некоторой задержкой.       — Ты что? — бард хмурится, наверняка неосознанно наклоняя голову, словно под другим углом он сможет лучше услышать и понять, — Извинился?       Ведьмак закатывает глаза.       В его голове был только один исход — примирение, и реакция Лютика ожиданиям не соответствовала абсолютно, ломая заранее построенный диалог пополам. Если Лютику нужно показательное извинение, прямо сейчас ему придется забыть, что когда-то он был знаком с Белым волком, потому что больше на это сил совершенно…       — Лютик, — почти рычит ведьмак.       — Нет! —слишком громко выкрикивает бард, обращая на себя и ведьмака все внимание таверны, — Черт, Геральт, послушай меня.       — Тебя уже все послушали, — звучит баритоном ведьмак, хватая барда за руку.       Все посетители за секунду собрались у угла, в котором сидели ведьмак и бард. Теперь альтернативных вариантов не оставалось, и Геральт состроил самую грозную гримасу из всех возможных — обычно срабатывало. Даже мужчины, похожие больше на возвышающиеся скалы, расступились, своим весом вынуждая стоящих позади отойти и вовсе — сработало и сейчас. Протаскивая барда за собой, как провинившегося щенка, через ряды столов, Геральт надеялся на одно, что лишних вопросов снаружи ни у кого не возникнет. Хотя любую ситуацию в таверне можно обернуть под пьяную драку без стоящей причины.       Геральт молча выводит барда из таверны, и в его золотисто-желтых зрачках едва не видны сверкающие в темноте улицы молнии. Лютик плетется сзади, но даже атмосфера рядом с ведьмаком сейчас гнетущая — словно вот-вот раздастся гром, и он старается не отставать от быстрой ходьбы ведьмака. Геральт садит его на круп лошади первым и, когда Лютик пытается поймать его метающийся взгляд, чуть не вздрагивает — в этот раз можно было услышать лязг металла, сталкивающегося с другим лезвием. Все надежды провести вечер спокойно крошатся с каждым шагом лошади, когда Геральт покидает очередную деревню в очередной раз. С каждым отдающим эхом в глубину леса стуком копыт о попадающиеся твердые корни деревьев и шумным выдохом Плотвы.       — Геральт, — будто боясь быть услышанным, почти шепчет бард, — Мне жаль, что так получилось.       Геральт старательно игнорирует. Только крепче берется за поводья и ниже опускает ноги в стремена. Провести очередную ночь в седле — не проблема. Легко рубить головы вивернам и снимать проклятья с невинных — труднее разбираться с человеческими эмоциями. Или, вернее, с тем, что от них осталось.       — Я прощен? — слыша это, бард трезвеет в ту же секунду, словно тех кружек эля и не было в его организме.       — Геральт, — Лютик смотрит серьезно, хоть ведьмаку и не видно, — Да.       [ Но он проехал столько дорог и непролазных, разрушенных городов не ради простого прощения. Не ради слов, растворившихся в воздухе в ту же секунду, как бард выпустил их вместе с теплым воздухом из горла. Не ради сорвавшегося спокойного сна вдали от проклятой нечести, в конце концов, не ради всего этого.       Геральт осаживает Плотву, когда они набредают на небольшую поляну. Он чувствует, как сидящий сзади бард неуверенно усиливает хватку на его талии, чувствует его напуганный взгляд.       — Слезь, пожалуйста.       Послушно спрыгнув, Лютик становится на землю, но продолжает неверяще смотреть на ведьмака. Кажется, в свете далекой блеклой луны можно увидеть то, как начинают слезиться его глаза. Следом за ним слазит и сам Геральт. Молча отходит, чтобы привязать лошадь к ближайшему дереву и подходит. Вплотную. И его зрачки слабо мерцают, словно действительно желтый пигмент в них светится, а не бард из-за скопившейся влаги видит все размытым и искаженным.       — Ты оставишь меня здесь? — звучит скорее как утверждение.       — Я никогда больше не оставлю тебя.       Целует. Мягко. Влажно. Осторожно. Сладко. Ну губах Лютика остался вкус хмеля, а Геральт сам недавно отпил ягодного отвара. Руки ненастойчиво, но уверенно проскальзывают у локтей барда, притягивают ближе за лопатки, оглаживая податливую теплую спину. Ноги подкашиваются, норовя предательски рухнуть под владельцем, и бард отдается этим крепким ладоням, придерживающим за талию. С глаз утирают слезы, а с губ сцеловывают всю печаль, упавшую на них так зря. ]