Самый сильный страх

1630

Едва взошедшее солнце лениво скользило по листьям растений, снизошло до дворца Топкапы, заглянув на балкон повелителя мира, и теперь ласково приглаживало его светлые кудри. Озорным весельем сверкало в зелёных глазах султана и заставляло того непринуждённо улыбаться. Кёсем Султан также искренне улыбалась, глядя на сына. Они сидели вместе на широкой оттоманке, наблюдая за восходом, как любили проводить время раньше, когда обоим чужды были колкие словестные перепалки. Им не верилось: нет, в этом дворце жизнь не может быть такой тихой, такой спокойной, даже на несколько мгновений… Ночь, однако, выдалась бессонной и безрадостной. Мурада мучали кошмары, а она, узнав о том, никак не смогла остаться равнодушной. Совсем недавно пробивающиеся сквозь тёплую связь разногласия вновь породили странный холод между ними, но, несмотря на то, она безропотно пришла к нему. Увидев падишаха не на шутку напуганным, как никогда остро ощутила сжимающееся от боли сердце, что резво забилось, словно пытаясь вырваться к столь похожему сердцу. Тогда его вмиг успокоил родной голос, её присутствие. Султанша тихо напевала знакомую с детства колыбельную, позднее осмелилась взять уже совсем взрослые, мужественные ладони в свои и заботливо, медленно гладила их, даруя своему ребёнку долгожданное успокоение. Время шло, сон начал боязливо укрывать разум Мурада, но та не нашла в себе сил отпустить его ладони, покинуть, оставить наедине со злыми джиннами. Однако на едва различимое предложение сына прилечь рядом, как в детстве, упрямо не согласилась. Да и как можно… Он ведь уже далеко не маленький. А султан так и уснул: пленённый руками своей матушки и волнующими чувствами. Они сидели вдвоём — уже совсем не привычно близко и при том привычно далеко. Его вспыльчивость и её несдержанность, его тяжёлое взросление и её вынужденная строгость, его беспечные развлечения и её желание привести государство к достойному спокойствию — всё это неизменно отдаляло их… Сидели, вслушиваясь в тишину, сквозящую различными тайнами, недоступными их разумам. Пусть Кёсем Султан и её сына-повелителя настойчиво пытались отдалить ещё сильнее самые разные тяжёлые события, эту необъяснимую духовную связь не под силу было разорвать даже им самим. Она острым клинком угрожающе разрезала карты вражеских городов, неведомыми силами смешивала океаны. Она осыпала мрачное ночное небо столицы тысячами звёзд, наполняла грязный воздух чем-то живым. Она стелила мягкие ковры ряби по проливу, дабы Луна величественно спустилась к людям и озарила путь истинный грешникам. Их связывало всё, намного больше, чем всё: единая кровь, единые мысли, единые чувства. Утро спешило во дворец ярким светом, несущим только мрак, но мирские дела сейчас были чужды обоим. Сейчас, среди тёплых лучей и покоя, поселившегося между ними впервые за долгое время, хотелось лишь наслаждаться непривычно тихим ходом жизни… Но воспоминания о случившемся исказили лицо Мурада необъяснимой тревогой, что не могло скрыться от пытливых глаз Валиде Султан. Та, увидев всё в его зелёных очах, полных мнимого страха, осторожно подсела чуть ближе к сыну. Вторя лёгкому дуновению ветерка, плавно поскользила пальчиками по руке, лежащей на колене, накрыла своей. А он тотчас сжал её, и даже когда странное забвение отпустило душу, не сумел взглянуть на матушку. — Расскажешь? — спросила столь тихим шёпотом, словно никому нельзя было знать о том. Впрочем, так и было: никому нельзя знать о страхах падишаха. Ничего не предвещало пришествия грозных туч, однако его ладонь спешно отпустила её ладонь. Призрачный дождик оседал не самыми приятными думами в глубинах воспалённого разума. — Уходите, — сдавленно прошептал падишах, нахмурившись. — Мурад… — совсем не понимающе вырвалось у женщины. — Идите к себе! — недовольно пробубнил и поджал губы. Нет, такого позора он не стерпит… Испугался кошмара, будто дитя, так она же ещё и расспрашивает. Ведь не может не понимать, ведь знает, каково ему сейчас, да всё обхаживает, обхаживает… Сколько можно? И впрямь же чувствует себя ребёнком рядом с ней! Он безумно корил себя за проявленную ночью слабость, ведь так стремился быть в её глазах взрослым, храбрым, могущественным — и вмиг всё испортил, но то было выше его сил. Быть просто ребёнком в глазах этой невероятной женщины — унижение, какое унижение! Какая насмешка судьбы — быть её сыном и не сметь боготворить её больше, чем положено боготворить свою матушку! Какое несчастье не иметь дозволения посвящать ей свои самые искренние порывы постоянно и понимать, что она никогда не увидит в тебе того стремления стать ещё ближе… Каждому в этом грешном мире даровано Аллахом испытание. Его испытание — Кёсем Султан. Самое сложное испытание — невыносимое, запутанное. Недоступное для него. Падишах не заметил, как это случилось. Всё происходило так стремительно, что искать отговорки и оправдания тогда не приходилось. Для того не было особой причины. Он лишь понял, что может чувствовать что-то, невзирая на страхи, родом из детства. Он уловил однажды в себе нечто новое, живое: оно клубилось где-то рядом с сердцем, медленно проникая в него; пылало невыносимо приторной нежностью и заставляло кривиться от той сладости, что заменяла в венах кровь. Мурад сопротивлялся, но давно не помнил, когда сдался. Не помнил, в какой момент вкусил тот пряный яд, однако всё с тех пор чувствовалось по-другому. Во взгляде чудилось ему кое-что до боли знакомое, сокрытое от посторонних под слоем праха тех, кто когда-то посмел сказать ей это. В прикосновениях чудилось нечто необъяснимое, в чём стыдно было признаться. Краткое время летело стремительно. К удивлению, то не искушало. Куда-то пропала и пылкость, и по-детски глупая наивность. Праздные вечера отныне не были источником забав, они были способны лишь заглушить мысли о ней, порой такие ненужные. Неприкрытое восхищение уступало тайному обожанию. В нём давно томилась лишь безнадёжная тоска по ней. Он более не таил надежды, ничего не ждал и не просил. Ему не оставалось ничего, кроме как быть рядом, как когда-то обещала матушка. Быть рядом и терпеть — таков был приговор для самого султана, имеющего власть над всеми, но не над ней. В нём никогда не было храбрости признаться даже самому себе, ни то что Кёсем Султан, вечно строгой и неприступной. В нём не было той наглости, ведь где-то глубоко в разуме противно шипели навязчивые мысли о том, что её не тронет робкое признание, она потворствует ему лишь потому, что он — её сын. Так или иначе, злость на матушку и её родительскую заботу улетела вместе с печальным вздохом той. Погода между ними портилась ожидаемо стремительно. Кажется, уже собиралось обрушиться на его голову ненастье: вот родные глаза наполнились гневом, вот алые губы недовольно сжались, вот Кёсем Султан решительно встала, намереваясь уйти… Но отчего же в зелёных омутах, так манящих в свой плен, прячется растерянность? Отчего губы её дрожат, а тело безвольно опускается на оттоманку, не в силах противостоять сердцу? Нет, как он посмел… Мурад, сожалея об обидных словах, пристыженно поднял голову. Перед ним предстала глубоко опечаленная султанша, серая, как мнимые тучки, что кружили над ними. Теперь её ладони были неловко собраны в замочек и скромно пристроились на коленях. Взгляд невольно поскользил далее, по ткани богато украшенного платья, что едва позволяла угадать в пышной юбке силуэт изящных ножек. Только Мурад слишком быстро вернулся к подрагивающим коленям. В нём вновь нашёл ответ треклятый сон… Он был готов молиться на её лик, готов был сделать всё, чтобы страшный грех его не оказался за пределами больного разума. Она…слишком свята для этого. Матушке такое знать нельзя. Если она узнает — наступит судный день для него. Но судный день давно настал: то стоило понять хотя бы тогда, когда при взгляде на Кёсем Султан мысли совсем перестали слушаться, а любое соприкосновение с ней сжигало заживо. Судный день, очевидно, настал, и отныне то было неоспоримо: она молилась перед ним на коленях, умоляла, проклинала, на что он лишь собственноручно сдавил хрупкую шею. Аллах, за что же ты шлёшь своему рабу такие страшные сны… Его Валиде замерла от неожиданности и странного волнения где-то под рёбрами или чуть выше, что мешало дышать. Её застали врасплох объятия — такие нужные, нерешительные, искренние! Они, право, приводили в восторг томящуюся душу султанши. Он осторожно, будто боясь сломать, прижимал её к себе, руки его мягко обняли талию, а отчего-то рваное дыхание щекотало ухо и стало причиной танца мурашек по спине. Внутри всё сжалось от резко разлившейся по телу неге. Она совсем запуталась, уже не понимала себя: ей было так приятно…слишком приятно. Почему?.. Хотя, всё-таки причина тому была предельно ясна: наконец они помирились. Валиде Султан обняла сына в ответ прежде, чем подумала о том, что ему снова может не понравиться её вездесущая забота. Однако он не отпрянул. Только скромно ткнулся носом куда-то в тонкую женскую шею, задержав дыхание, проклиная собственную совесть. Нельзя более жить, дышать ею. Жасмины стали недоступны. Жасмины для него давно под запретом. Они лишают всякого терпения. — Не отказывайся от меня, — вдруг подрагивающим голосом произнесла она, впервые за долгое время открывая его взору свою слабость. — Конечно, ты взрослый, — рассуждала вслух, пока родные ладони ласково гладили её по спине, желая успокоить. Впрочем, то успокаивало и его самого, — но что плохого в том, что я хочу оберегать тебя? Порой ты говоришь мне такие слова, Мурад… — тот прервал речи матушки, шумно выдохнув, но не нашёл в себе силы отстраниться. Падишах опасался, что она разочаруется в нём. Порой даже казалось, будто то давно случилось. Ему было понятно, что во многом поступки его неумышленно обижают её, однако теперь внушающее в сердце ужас чувство словно усилилось. Видно, в чехарде кошмаров это стало одним из главных его страхов. Он ведь всегда был её главной надеждой, смыслом, пусть султанша и скрывала. И никогда он не терпел, если матушка вдруг хвалила не только его, но и братьев (в детстве так было постоянно). Валиде не говорила, но было очевидно: она простит ему любую слабость или шалость. Прощала до сего момента. Простит ли ныне? — Я люблю вас, — сдерживая рвущийся наружу трепет, чуть ослабил хватку. — Что бы я ни говорил, я люблю вас. Вы же знаете: нет в мире того, что заставило бы меня отказаться от вас! От вашей любви. — Мой Мурад… — добро прошептала женщина, растворяясь в его непозволительно долгих объятиях, отпуская всякие думы. Смешались океаны, слились Солнце и Луна, зарябил воздух удушливой нежностью. Только нежность та была не вечна, и очень скоро они отчего-то неловко отстранились: она словно поняла нечто страшное, а он — заметил то. Однако чистый воздух по-прежнему хранил в себе слишком много тайн. Потому Кёсем Султан подсела чуть ближе к сыну, желая разгадать каждую из них. Пусть то определённо было не под силу даже ей, она попытается. Когда аккуратная ладонь оказалась на щеке падишаха, тот сомкнул веки, зная: ещё немного — и глаза, так похожие на глаза Валиде, поведают ей обо всём без лишних отступлений. Но и то было опасно — его поглощал жар, ужасный огонь странной решительности, разгорающийся во всём теле, но берущий начало где-то в груди. Её пальчики душераздирающие ласково приглаживали отрастающую бороду, осторожно коснулись лба, будто ощутив то пламя, что истязало его. Очи — всё же распахнутые — безмолвно молили о пощаде, о милости и желали покончить с той пустой лаской, приносящей лишь боль. Однако там, где были слепы глаза и безразличны слова, сердце ломало рёбра, нервно вспарывало грудь, не в силах больше хранить молчание. Страхи подступали к нему как никогда близко, хлюпали своими слизкими лапами так же настойчиво, как хотелось ему окунуться в то помешательство на этой женщине — гордой, но внимательной к нему; недосягаемой, вопреки совсем малому расстоянию между ними; заставляющей чувствовать. Научившей чувствовать. Пусть с появлением чувств он стал уязвим, то вовсе не пугало, а даже казалось естественным. Нынче главенствовал над самим султаном страх опоздать. Для него, как и для других страхов, не было повода, но была весомая причина. С трудом вобрав удушающий плотный воздух, приложил немалые усилия, дабы не слышать больше глухой мерный шаг, раздающийся где-то в голове. Мурад боялся не успеть сказать столько важного, не успеть услышать хоть что-то в свой адрес, не успеть безрезультатно попытаться стать для Кёсем Султан всем, поселить в ней острую нужду в нём. И даже если то будет напрасно… Шаги притихли, когда он понял: так громко билось его сердце. Однако ощущение обречённости перед собственной участью лишь усилилось. Решительность, смешавшись со страхом и трепетом, вынудила его бездумно поддаться вперёд, забыв обо всём. Ведь, в конце концов, такое не зарождается случайно, из пустоты. Неужели и матушка страдает от странной навязчивой болезни? В нём вспыхнула давно истлевшая надежда, когда губы ощутили родное тепло. Тотчас запылали и щёки, и Мурад почти сгорел, когда она после протяжённого оглушительного удивления почти ответила. Но не успел — султанша всё же отпрянула, отвернулась, словно предполагала, что такое может произойти. Он судорожно поймал на себе её мимолётный взгляд. Не нужно было внимательно разглядывать родные глаза, чтобы понять: где-то глубоко, на дне, светилось болью нечто, окрашивающее радужки в гневно-зелёный — густой, беспросветный, ничуть не обнадёживающий. На извечно невозмутимом лице падишах впервые за долгое время заметил растерянность и…сомнения. Тяжесть размышлений пролегла над бровями, заставив женщину нахмуриться. Всё нутро нетерпеливо сжалось. В ответ, однако, не прозвучало ничего, кроме тишины. — Мурад, — осторожно позвала его Кёсем Султан, а тот вдруг осознал, насколько происходящее странно, словно ничего не было. С мягким прикосновением к щеке лишь убедился в том, что ему просто показалось. Нет, матушка никогда бы не простила такое… Туманная дымка окончательно развеялась: — Какой сон так встревожил тебя, сынок? — почти непринуждённо бросила, усмирив ладонь, не позволяя себе вновь поддаться странному зову сердца. По коже пробежал морозец. Его настиг резкий спазм боли, что маленькими острыми иголочками пробиралась в разум и охватывала всё тело. А вдруг она решит, что сын и впрямь на такое способен? Он же бывает порой так несдержан… — Я расскажу вам когда-нибудь, — глуша в себе ничтожный порыв расплакаться от мыслей о том кошмаре, о ведении, перешедшем все грани, перехватил скользящую по щеке ладонь, примкнул к ней долгим поцелуем, полным тревоги. Тот поцелуй был клятвой молчания. Он готов был молиться… Он будет молиться на неё, оберегать от всех печалей людского мира, ведь ангелам не положено страдать. С неё страданий достаточно. Ангелы не нуждаются в чьей-то исповеди, они знают обо всех грехах. Так и Валиде Султан теперь знала о нём всё. Только не поскупилась на ещё одни объятия, самые чистые и искренние. В ней ещё горела вера в него. Величественное светило восходило на свой небесный трон, даруя рабам империи несколько мгновений счастья, дабы боль позднее ощущалась острее. Ибо было так предписано двум неприкаянным душам, неустанно искавшим покой друг в друге.