Ещё бы раз тебя увидеть

      Я люблю его. Люблю до границ здравого смысла.

Его растрёпанные грязные волосы и отказ их расчёсывать. Всегда хочется погладить по голове, ощутить эту беспорядочность на своих пальцах, вдохнуть запах пота и утонуть в ощущениях безобразного, но одновременно до боли прекрасного чувства, трогающего меня, чистого и спокойного, до глубины души. Его яркая и быстрая речь, что иногда аж приходится переспрашивать, о чём тот говорил, и яркие глаза, прожигающие, видящие меня насквозь, словно я не Крэйг Такер, а хорошо написанный стих. В этих широких зрачках я вижу не черноту — простоту и ясность, а весь свой мир. Готов вечность ощущать, как он смотрит, ищет и находит во мне нечто большее, чем занудство и порядок. Его тонкие длинные пальцы, сломанные ногти и чёртовы пластыри. Он так смело играет на фортепиано, так уверенно ставит аккорды и бегло несётся по нотному листу, что завораживает не только меня, но и весь зал, следящий за его движениями. Гипнотизирует. Что-то внутри колется и я не могу перестать улыбаться, смотреть на сосредоточенное лицо и кричать внутри от восхищения.

Как же я люблю его.

Люблю до безумия и ломаных движений.

Кофе дома, кофе в школе, кофе у меня в гостях. Он сам, как этот напиток, как зависимость. Только попробуешь и всё — бежать некуда. Застрянет в мыслях, осядет на корку головного мозга и пиши пропало. Запах зёрен по утрам в семейной кофейне и искренняя радость от моего прихода. Я люблю прибегать по выходным туда до открытия просто чтобы увидеть, запечатлеть его портрет миллионный раз в памяти и слушать рассказ о недавно прочитанной статье из интернета, а потом есть выпечку вместе за дальним столиком до появления первых посетителей. Синяки под глазами уже не дают понять, спал он или нет, ведь без них представить Твика невозможно. Дверной колокольчик звенит и кофе проливается на рубашку, темнеет, а он вскрикивает, ставит кружку на стол и бежит в кладовку переодеваться, чтобы затем выйти в фартуке, скрывающим чистую синюю футболку с планетой Сатурн. Я её подарил. Просто так, без повода. Он занимает свой пост, а ноги несут меня забрать испачканную кофе рубашку, доставить домой и постирать. Она пахнет им, а затем порошком. Какая досада. Чувствовать искусанные губы, целовать их до одурения так часто и медленно — вот моя слабость. Его руки всегда оказываются на моих плечах, пальцы сжимают старую кофту, а волосы щекочут лицо, которое после краснеет; из горла вырывается хриплый смех. Он на вкус, как кофе — терпкий и горький, как растопленный шоколад — нежный и мягкий, а иногда, как ягодная жвачка, словно пытается скрыть свою натуру. Потом мы обнимаемся долго и крепко, и я чувствую прерывистое дыхание на своей шее. До того теплое, что обжигает. Видеть, как он возвращает мне погрызенную им ручку и не обращать внимания. Вся моя канцелярия ощутила мощь этих крепких зубов. Доходило до того, что он съедал ластик на конце карандаша и извинялся. Бред, зачем мне это. Знать, что он оставил след на чем-то моём — прекрасно. Записки, пластик, резина, клей и даже железо побывали в его желудке. И всё моё. Когда он не может разговаривать после истерики, в которой в порыве эмоций сорвал голос, я грущу. Он молчит, а если возмущается и волнуется, то отчаянно хрипит что-то невнятное и затыкается, ведь больно. Мне не трудно угадывать то, чего он хочет в такие моменты, поэтому становлюсь для него опорой, что ли. А взамен получаю улыбку и теплые руки на моих холодных щеках. Закатанный рукав и любимая рубашка с пуговицами, которые он не может толком застегнуть. Нам приходится удаляться в какой-нибудь дальний угол, чтобы я помог — если вследствие каких-либо обстоятельств не зашел за ним до школы — разматывать узлы и завязывать шнурки на кедах, а затем целоваться назло всем. Один раз из-за этого мы оба попали в кабинет мистера Маки, где у Твика началась паническая атака и мне пришлось его успокаивать, параллельно грозно глядя на психолога. С того момента нас больше не трогают. Бывает, что после кофе у него идёт кровь из носа, которую он не замечает сразу, а когда видит, что нечто алое капает на колени, то начинает кричать, что умирает. Мы частые гости в кабинете медсестры, где она останавливает кровотечение и упрекает моего парня в том, что пить столько кофе в его возрасте — плохо и неправильно. А потом, когда выходим, он передразнивает ее и злится, мол, она ему не указ. Он часто падает или врезается в кого-то, из-за чего никогда не появляется без синяков и царапин. Иногда огребает за то, что просто не посмотрел, куда идёт и мне приходится мчаться на помощь, разнимать, прекращать драку, брать его крепко за руку, и бежать по коридорам, скрываясь в кабинке туалета, дышать рвано и часто, слушать бешеный стук сердца и глядеть на озлобленное лицо. Пару слов о том, какие те парни мудозвоны, и он уже смеётся, опирается на мое плечо. Совместный просмотр фильмов у него дома, пока родители уехали на мюзикл, всегда заставляет мое сердце трепетать. Он сидит, поджав ноги, и полгощает информацию, пока я уже давно потерял нить повествования и стал всматриваться в его неидеальный профиль, поедая чипсы. Нос с еле различимой горбинкой, прыщи на щеках, открытый рот, к которому я подношу шоколадный батончик. Он сперва не замечает, но потом переводит взгляд на еду, затем на меня, улыбается и кусает. Я смеюсь, зеваю и говорю, какой же он милый, когда сосредоточен. Твик смущается на долю секунды и, взяв чашу с чипсами, ложится на меня, ведь места на диване не так уж и много, сверлит взглядом синих внимательных глаз. Чаша и батончик оказываются на полу, а мои руки на его спине. И он, заметив, что фильм мне не интересен, предлагает лечь спать. Как раз то, чего я хочу. Дёргаю плед, он спадает со спинки дивана и накрывает наши худые тела. Так тепло и уютно. Глаза закрываются, но я чувствую, как он смотрит, а потом жмется сильнее и кладет голову мне на грудь. Твик не весит много, так что спать было удобно. Когда я проснулся, он все ещё лежал. Такой тихий, умиротворённый, словно это не мой парень вовсе, а кто-то другой, не знакомый мне. Я боялся даже дышать, что уж говорить о движениях, поэтому терпел. Но не так уж и долго. Рука легла на пушистые волосы, запуталась в них и чуть не вырвала прядь, пытаясь выбраться. И от этого он проснулся. Поставив руки на мою грудь, он приподнялся и осознал, где находится. От этого даже коротко вскрикнул, а я, что есть силы, рассмеялся и закрыл глаза рукой. Твик наигранно возмутился и забарабанил по мне, а затем убрал мои руки и потянулся за поцелуем. Милый.

Я слишком люблю его.

Люблю до потери пульса.

***

Он не знает, как я себя ненавижу. Все эти прыщи, царапины, синяки… Терпеть не могу. Зеркало разбито, руки дрожат, сжимая сигарету с зажигалкой, а воздух из окна бьёт в лицо. Он не знает. И не должен. Я вижу в нем весь мир, все свое счастье и без этого обречён на погибель. Моя боль, тревога и злость на себя пропадают, когда я с ним. Крэйг. Его крепкие, обнимающие меня руки и уравновешенность — всё, в чем нуждаюсь. Просто… чтобы он был рядом, любил и не бросал. Чтобы янтарные глаза освещали мне дорогу к лучшей жизни, а губы уносили в другую реальность, лишённую проблем.

Я люблю.