Сидр

Вечер четверга выдался хмурым. Серые, грузные облака затянули все небо над нашим маленьким городом. На часах только 19:40, но мои веки тяжелеют, и глаза предательски закрываются. «Не зевать, не зевать, нет, нет, нет…», проносится в моей голове. Но я не в силах с этим совладать, увы. Стараюсь не разжимать челюсть и не закатывать глаза, чтобы моя подруга Нэт не подумала, что разговор о безусловной любви, который мы вели добрых сорок минут, распивая сидр на единственной открытой террасе в нашем районе, наскучил мне до такой степени, что я почти проваливаюсь в сон. —Прости, — тихонько бормочу я, — дождь. Мы не виделись, наверное, месяцев пять, и вот, скорректировав свое расписание, мы наконец—то смогли условиться о встрече, на которую я опоздала, кстати сказать, лишь на 30 минут. —Все-таки настоящая любовь может быть только у матери к ребенку», — слегка отклонившись в кресле, выдает Нэт. — Это безусловная любовь, — я пытаюсь немного поправить ее, чтобы вывести разговор в иное русло. Я не люблю болтать о детях, материнстве и уж точно не нахожу ничего умилительного в подобных вещах. —Пф, — откровенно усмехается моя подруга, беря в свою изящную руку фужер темно лилового цвета, до середины наполненный грушевым сидром, — ты же не хочешь сказать, что такое работает с мужиками. Громко выпалив это, она откидывается в кресле, по виду подходящим на офисный стул из американских фильмов восьмидесятых. Честно говоря, мебель в заведении просто ужасная, столы крошечные, и нет никаких табуреток для дамских сумок, из—за чего мне пришлось весь вечер провести на краешке стула, так как свою любимую пурпурную Фурлу мне пришлось поставить позади себя, на и без того тесный стул. —Да, я искренне верю, что в этом мире два человека предназначены друг для друга, — негромко размышляю вслух я, покачивая темно—синим бокалом с сидром, — мне кажется, что каждый обязательно встретит своего soulmate, понимаешь? Я отвожу глаза от бокала и устремляю взор на здание напротив. Массивное красное строение конца девятнадцатого века, утратившее свое английское достоинство и великолепие, безжалостно разграбленное в девяностые и оккупированное мигрантами сегодня, каменная махина безвкусно выкрашена в красный. Я проработала там почти три года. Но теперь оно кажется таким чужим и даже пугающе мрачным. Дождь усиливается, и я возвращаюсь к своей мысли. — Я не говорю, что ты должен прожить с этим человеком всю жизнь, но ты его точно узнаешь и будешь с ним счастлив, пусть и какое—то короткое время. Ведь прожить жизнь и не узнать истинной любви — просто чудовищно, —когда я говорю это, в моей голове проносятся фотографии Джима Хаттона и Фредди Меркьюри, и я невольно начинаю улыбаться. Вот что для меня безусловная любовь. Но об этом я точно не упомяну вслух при Нэт. —Ну и как ты это поймешь? — усмехается Нэт. Вглядываясь в ее лицо, мне сложно понять, как в столь хрупком теле уживается такая сильная, я бы даже сказала суровая и принципиальная личность. Белокурые локоны аккуратно спадаю на плечи, слово она сошла со страниц Vogue девяностых. А пальцы украшают изящные серебряные кольца. Закинув ногу на ногу, она всем видом показывает, что мои розово—ванильные представления о романтическом проявлении любви совсем не совместимы с реальной жизнью, в некоторых областях которой она, как я полагаю, считала себя если не экспертом, то явным знатоком. —Почувствуешь, — слегка приподняв брови, спокойно отвечаю я. Для меня это столь же очевидно как то, что небо голубое, а трава зеленая. —Как? — не унимается Нэт, словно включаясь в игру, главной целью которой является убедить меня в моей неправоте и разбить мои представления о любви о циничные скалы реальности. Но меня это не задевает. Я твердо верю, что для каждого на этой большой земле есть кто—то истинно твой, и пропустить встречу с ним невозможно. С одним лишь исключением, что это правило никак не распространяется на меня. Чудовищно шумные строительные работы, что ведутся на соседней веранде возвращают меня к дождливому вечеру и остывшей пицце. Напитка в моем стакане почти не осталось, и я решаю исправить ситуацию. Потянувшись за холодной, покрытой каплями бутылкой, я случайно опускаю глаза на экран телефона. Имя и фамилия знакомы, но они так редко появляются на дисплее, что я не сразу понимаю, что происходит. В какой—то момент мне начинает казаться, что все застыло, как в сериале «Сабрина — маленькая ведьма». —О, прости, мне нужно ответить, — выпаливаю я так быстро, что проглатываю несколько звуков. Нет, я ничего не чувствую. Совсем. Совсем? Нэт странно косится на меня, держащую телефон в одной руке, но не проводящую по экрану пальцем, чтобы начать разговор. «Как ответить? Просто привет? Или привет, родной? Может дорогой?» — мысли путаются, и я делаю глубокий вдох. — О, привет, — радостно и почти не наигранно отвечаю я на звонок. — Привет, — тихий и спокойный голос раздается из телефона. —Как твои дела? — спрашиваю я, стараясь не казаться взволнованной. Судя по звукам, доносящимся с соседней веранды, строительные работы перешли в интенсивную асфальтодробительную фазу. — Да я нормально. Ты где-то в транспорте? Можешь говорить? — немного грустно интересуется голос. — Да мы тут в кафе, я сейчас постараюсь найти место потише, — начинаю я нервно крутить головой в поисках более уединенного места для разговора. Все столы заняты, уборных нет, а на улице такой дождь, ступи я за пределы веранды, промокла бы до нитки в считанные секунды. Вдруг строительный шум резко прекращается, и я выдыхаю с облегчением. — Да я просто, это, — неуверенно продолжает он, — типо, просто хотел услышать твой голос. И в место того, чтобы выпустить своих бабочек в животе на волю, единственный вопрос, занявший все мое сознание это: «интересно, а скольким еще он это говорил?». Благо мне хватило ума не иронизировать вслух по этому поводу. — О, как это мило, — растягиваю я слова, и сама поражаюсь глупости и неуместности своих действий. — У тебя все хорошо? — интересуюсь я с беспокойством еврейской мамаши. — Так точно, — бодро раздается на другом конце телефона. «Ого, что—то новенькое», — промелькнуло у меня в голове. Каждый звонок ознаменует новый этап службы голоса. И как символ нового этапа — новое слово. На моей памяти были «братишка», «пацанчик», «война» (я, кстати, так и не поняла, что значит этот эвфемизм), парочка непристойных выражений, после которых мне пришлось просить его следить за языком и вот «так точно». Радует, что произносит он это не с досадой, от чего мне становиться легче. Мы болтаем о чем-то незначительном, а воздух так напряжен, что спроси один из нас хоть что-то не то — мир бы раскололся. Я узнаю, что ужин у них теперь на пол часа позже, а значит ждать отбоя не так голодно. Он снова зовет в гости, описывая в красочных деталях как теплый летний воздух, что мы вдохнем распаренными после бани, сотрет все плохое из памяти, и мы ощутим истинное счастье. Мы оба понимаем, что эти мечты так и останутся лишь призрачной иллюзией, надеждой, которую никому из нас не хотелось терять. Он тоскует по дому. Я чувствую. Я знаю. Он никогда не признает этого, но каждый раз его глаза наполняются грустью, когда разговор заходит о семье. Он обещает поймать мне ежа, радостно рапортует о найденной сегодня утром землянике и о том удовольствии, которое он получил жадно поедая ее. Голос его становится более умиротворённым. — Ленк, такой закат красивый, ты должна его увидеть, — и в мои сообщения тут же отправляется фотография сиренево-дымчатого неба. А он и правда хорош в искусстве, на которое способны лишь измученные одиночеством души. Он продолжает говорить, и теперь каждое слово сказанное им оживает в моем воображении столь четко, что я оказываюсь в иной реальности. Мои глаза открыты, но я больше не вижу ни луж, ни Нэт, которая изо всех сил старается делать вид, что с кем-то переписывается, ни инста-подруг за соседним столиком, фотографирующихся уже двадцать минут с бокалом дешевого розового вина, разлитого из бутылки с откручивающейся крышкой, которой они наверняка приобрели в ближайшем супермаркете. Есть только его голос и образы, что рисует мое сознание. Но вдруг что-то резко возвращает меня к реальности. Мгновение я не могу понять, что случилось. — Это же Сэм Смит, моя любимая песня, — слишком громко и чересчур радостно заявляю я. И в эту секунду я резко сжимаю губы и прикрываю рот рукой, осознав, что перебила его. Неловкость. Тишина в трубке. — Так потанцуй, — нежно и заботливо произносит голос. Я представила его глаза, они полны спокойствия и надежды. В области грудной клетки разливается тепло, какое обычно бывает после того, как выпьешь теплого молока с медом и маслом. Мама готовила такое в детстве. Мысли о детстве, его голос, жар бани, который мне никогда не ощутить, окутывали меня в плен волнительных переживаний, и я чувствую себя такой чей-то. — А что вы пьете? — вдруг неподдельно интересуется голос. — Сидр, — отвечаю я и провожу пальцами по запотевшему горлышку темно—зеленой бутылки, — но нас что-то не берет и нам пришлось взять вторую, — жалуюсь я. — Так давайте за это и выпьем, — предлагает он. — За что? — За то, чтобы всегда можно было открыть вторую бутылку. — Отлично, за это и выпьем! — торжественно провозглашаю я. Я перекладываю телефон в другую руку, властно, но элегантно беру бутылку и наполняю наши с Нэт бокалы. — Еще раз, за что мы пьем? — переспрашиваю я. Я не забыла, я хочу еще раз услышать его искренний, единственный проникающий мне под кожу голос. — За то, чтобы всегда можно было открыть вторую бутылку. Я бравурно повторяю этот тост для Нэт, мы чокаемся, и я делаю большой глоток ледяного напитка. — Ладно, я пойду. Хорошо вам посидеть, — начинает прощаться голос. — Люблю тебя, — зачем-то четко и трезво произношу я. — Люблю. Обнял. — Пока, — почти шепотом завершаю я разговор. Аккуратно перекладывая кусок остывшей тонкой пиццы с большого блюда в свою тарелку, Нэт пристально смотрит мне прямо в глаза, показывая всем своим видом, что ее распирает от желания узнать, кто скрывается на другом конце телефона. — Извини, — бормочу я и кладу телефон экраном вниз. Нэт все понимает и не настаивает. Она крайне проницательна, хотя порой может казаться бестактной. -Хорошо, тогда объясни мне … — возвращает она разговор в прежнее русло. Мы еще долго болтали о трудностях интерпретации понятий «любовь» и «дружба», о том, что люди совсем перестали читать и что уж очень хочется поселиться на туманном Альбионе. Но о чем бы не заходила речь, всегда мимоходом проскальзывала тревожная мысль «я бы почувствовала, да?» Но после того вечера я больше себе этот вопрос не задавала.