Безумие

      Отец заставил меня поклясться, что я буду заботиться о ней. Умирающим не отказывают. Особенно таким изощрённым шантажистам, как мой папаша. Царствие ему небесное… Так я оказался в ответе за двадцатилетнюю Анну Платонову.       Я не был в Питере с тех пор, как отучился в политехе. После красной корочки в альма-матер я отправился прямиком на стажировку в Британию, чью культуру искренне возненавидел и откуда сбежал при первой же возможности. К отцу, мечтающему закабалить меня в своем бизнесе, я, разумеется, не вернулся. Хотел уехать хоть к чертям собачьим, но ограничился сносным бунгало на берегу океана. Где именно, не скажу. Засев среди дешевой натуральной пищи и горячих девочек по выходным, я спокойно наплевал на всё и занимался работой… Хакерством? Что вы, это слишком громко сказано. И вообще неправда. Почти. Главное, я был счастлив в своем мнимом затворничестве наедине с природой. Ну, почти.       А тут она.       Началось все достаточно невинно.       Папаша выкупил старинный особняк и полностью отреставрировал его в стиле XIX века. Теперь в этом огромном и почти пустом доме почти одному предстояло жить мне. Старая кухарка Варвара, которую я помнил с детства и рад был увидеть снова, пушистый кот и та самая Платонова априорно прилагались к жилью.       Невысокая изящная девушка приветствовала меня театральным реверансом, сверкнув глубоким декольте, и я невольно уставился на белые холмики. Чёрт, папаша выловил редкостную красавицу. В буквальном смысле этого слова: он спас сироту на озере, и в момент предсмертного стресса малышку переклинило. Дорогостоящее лечение не помогло. Эта грациозная кошечка была сумасшедшей.       Варвара, чьей доброты в объеме стало еще больше, лучше просветила меня про душевный недуг несчастной воспитанницы отца. Та считала себя крепостной баронов Корфов, и я был её новым «хозяином». Давать ей «вольную» смысла не имело — девушка была совершенно неприспособлена к жизни и попала бы либо в дурдом, либо в бордель. Последнее мне представлялось куда более вероятным. Таким образом, положение «крепостной» при новом «барине» не изменилось.       Все три дня до похорон я её не видел и не слышал. И уж было понадеялся, что так продолжится и дальше…       Она нашла меня у свежей могилы, подошла и погладила по щеке. И это подневольная? Начала втирать, как любил меня отец, как заботился и с какой щедростью отправлял мне на учёбу деньги… Я хотел забыть тот период, как страшный сон, и, невероятно раздраженный, попытался шоком излечить чокнутую.       — А я был уверен, что всё свое время и деньги он тратил на вас.       — Что вы имеете в виду?       — Вы… ты была его любовницей?       С того момента я стал «жестоким барином».       Однако представления «крепостной» Платоновой о жестокости оказались весьма специфическими. Ненормальная блондинка считала себя вправе найти меня в любой момент времени и упрекнуть в плохом отношении к ней. Не осталось ни одного уголка в огромном особняке, где бы Анна не вылавливала меня. И, невинно хлопая глазам, жалобно спрашивала, за что я её ненавижу.       Она мне мешала работать. Она вечно отвлекала и действовала на нервы. Вызывала испарину и одышку. И соблазняла своей безумной, в прямом смысле этого слова, красотой.       — Да займись же ты чем-нибудь! — наконец в сердцах выпалил я. — Играй Джульетту, тренькай на рояле, пой, танцуй, чёрт возьми!       Она обиженно поджала пухлые губки, и я понадеялся, что на этом на сегодня всё.       Оказалось, Анна восприняла мой приказ буквально. Едва я, наконец продуктивно поработав, уселся в столовой спокойно поужинать, как со стороны лестницы послышалось странное позвякивание.       Передо мной возникло закутанное в полупрозрачные вуали… совершенство. Тонкая ножка, поднятая в грациозном па, была идеальна, изящные руки подчеркивали красоту движений, гибкое тело скользило по ковру в откровенном танце. Завороженный, я забыл, как дышать.       В каком гареме тебя выкрали, крошка?       Соблазнительница приближалась ко мне, как Диана-охотница, избравшая меня на роль добычи. Прозрачные вуали исчезали с наряда одна за другой, а я следил жадным взглядом за каждым шагом чокнутой одалиски, поедая глазами обнажающуюся фигуру и не в силах очнуться от порочного удовольствия. Она закружилась прямо передо мной, сверкнула очертаниями грудей в расшитом лифе и закинула мне на шею голубой шарф, будто ловя в свои силки. Сладко прошептала:       — Нравится вам, барин? Да? Вы ведь этого хотели, барин? Теперь я в вашей власти. Нравится? Вам ведь нравится!       Мне нравилось, чёрт подери! Не выдержав, я решился поймать сводящую с ума блондинку, но Анна отпрянула назад и, призывно улыбаясь, опустилась на пол. Она ползла ко мне, как ядовитая змея, как всемогущая богиня любви, как неотвратимая судьба. Поднялась, извиваясь в танце, и, окончательно обнажая белый плоский живот, вцепилась ледяными пальцами мне в плечи, словно кобра в смертельном броске...       — Вы же так хотели этого. Смотрите, берите, пользуйтесь… Теперь я ваша, барин...       Морок безумия передался и мне. Я упал на колени перед прекраснейшей танцовщицей, дорвавшись жаждущими губами до её бархатистой кожи. Она пахла восточной гаремной сладостью и сулила неизведанное блаженство.       — Хозяин…       Это прозвучало совсем по-другому, слегка отрезвляя разгоряченное сознание. По хищной улыбке, не отразившейся в большущих глазах, я понял, что Анна очнулась от магии собственного танца и теперь пыталась издеваться надо мной. Тоже мне, хозяин, униженный и поставленный на колени… Но уже было поздно.       Вскочив, я подхватил на руки свой заслуженный приз и, не позволяя вырваться, тесно прижал к груди полуобнаженную актрису. Я и так терпел слишком долго, идиот. Она моя! И только я имею право на это прекрасное тело!       Я нес её наверх, сам не менее обезумевший. Анна била меня кулачками и кричала, что я подлец, будто не сама только что предлагала себя, устроив шоу покруче, чем в самых откровенных стриптиз-клубах.       Я не мог потом вспомнить реакцию покорившейся красавицы на мои любовные ухищрения. Помню только, что зацеловал её всю. И когда её брал, она была влажная, точно после десятка оргазмов, но такая тесная, что дала бы фору и миниатюрным азиаткам. Она затягивала в себя, словно бутылка Романе-Конти после долгожданного вскрытия.       Никогда я не трахал баб с таким наслаждением, как эту девственную сумасшедшую.       На следующий день я позволил ей отвлечь себя от работы и даже завлечь к ней в комнату: в стиле барышни позапрошлого века, с балдахином над кроватью и множеством всяких шкатулочек и статуэток. Я посмеялся над кипой одежды, которую она на меня вывалила, предлагая изъять её доисторические сорочки и панталоны, и отправить её в сарафане на скотный двор — дескать, я все от неё получил и теперь желал избавиться, как от ненужной вещи. Надо будет купить ей обычные лифчики, в меру соблазнительные: каждый раз снимать с женщины эти музейные образцы — нет уж, увольте.       Закончилось всё на кровати, кто бы сомневался. После очередного оргазма Анна всхлипнула и сказала, что смирилась с участью моей наложницы. В театре ей, мол, отказали. Подозреваю, что от имени театра отказал отец, чтобы единолично наслаждаться декламированием Шекспира в исполнении безумной или безумно — нужное подчеркнуть — талантливой актрисы, преданной своему благодетелю.       Надеюсь, папаша с небес не видел, что я вытворял в постели с его невинным ангелом. И не в постели тоже. Сумасшедшая все равно ничего не понимала в сексе. Она и слова такого не знала. «Барин» её обесчестил, и теперь уже было неважно, как именно он удовлетворял свою похоть.       В Анне очень быстро проснулась женщина: она получала все оттенки удовольствия от физической близости с мужчиной. Я был бы на седьмом небе от счастья, если бы не одно «но»: работать она мне всё так же мешала. Почему-то моя прелестница теперь ревела почти каждый день и зачем-то выдумала, что любит меня. Очередное помешательство — сейчас на мне — случилось после того, как она отправилась жаловаться на «бессердечного хозяина» коту и застряла в подвале, намертво захлопнув дверь. Спасённая, она вцепилась в меня и принялась судорожно целовать, зубами сдирая одежду. Порвала мою любимую кельвинкляйновскую рубашку и чуть не прокусила ухо.       Я же, по мнению Анны, недостаточно её любил. Хоть и старался изо всех сил, доказывая ей это даже в пресловутом подвале.       Устав от концертов вне сцены и уточнив у докторов, что заболевание не передается по наследству, я решил жениться на ней, чтобы раз и навсегда покончить с эмоциональным шантажом. Предстать в её глазах как добрый барин, презревший устои общества ради любви.       Мы успели вовремя. Мимоходом затащив «крепостную» в загс, я повел её венчаться под звон колоколов, которым она улыбалась, как сумасшедшая — хотя почему «как»? — а мне не менее безумно хотелось курить: перенервничал до посинения.       К чему успели? Анна умудрилась залететь, видать, после первого же раза. Везет же ненормальным. И мне, наверное, тоже. Наконец-то она оставит меня в покое, когда займется ребёнком. Что еще нужно женщине, даже безумной?       Возможно, любви.       Не мешай она мне теперь, и я точно продолжу её любить — усердно и каждый день. Хоть всю жизнь. Да, да, и в горе, и в радости… Обещаю.