просто не прекращай

Цуньтоу видит Шэ Ли насквозь. Он не видит в нем бандита, хулигана и далее по списку, который каждый в их школе может рассказать наизусть, обругая Ли с ног до головы. И они конечно будут правы, но не то чтобы на 100 процентов. Цуньтоу уверен, что видит больше, чем остальные люди и это заставляет чувствовать себя особенным. Он видит в Шэ Ли маленького травмированного ребёнка, который все ещё играет в своей песочнице один, перебирая лопаткой песок, пачкая белые волосы грязью и наблюдавший за тем, как его семья разваливается на его же глазах, и что-то в его сердце отдаёт глухой болью, потому что он узнает в нем себя. Это не оправдывает Ли, но сердце ноет, как ноют ноги после тренировки из-за внезапно большой нагрузки, сердце ноет так, что думать о другом невозможно, ноет сердце, а вместе с ним и душа, которая хочет, чтобы этот мальчишка стал искренним, добрым и наконец позволил оказаться рядом. Как же жаль, потому что когда-то он был всего ребёнком, которому не хватало внимание, был всего лишь маленьким человечком, который не понимал почему все происходит именно так, не понимал, что может быть лучше. Чем маленький ребёнок заслужил пренебрежение родителей? Но Цуньтоу понимает, что между ними большая разница, которая в любом споре, возникшем в его голове, являлась решающей. Он смог исправиться и понять, а Шэ Ли нет. Ли увяз в своей же грязи, что становится больше и больше с каждым днем и он не в состоянии повлиять на это. Он не в состоянии избавиться от вязкого чувства неполноценности, которое он компенсирует оскорбляя других. Казалось, что жизнь замерла только у него. Замерла на том моменте, когда он был один, когда родители были слишком заняты, а ровесники не принимали его. Вот только люди выросли, поменялись, а Ли живёт в том самом возрасте, когда уверенность в своей ненужности была сильно ощутима. Ли стоял на месте, когда как остальные шли вперёд и Цуньтоу понимал это. Он до невозможности понимал все мелкие изменения в интонации, в выражении лица и даже во взгляде Шэ Ли. Иногда Цуньтоу самому становилось страшно от того, что он мог настолько хорошо прочувствовать чужого человека, которого они с Шанем обругивали каждый раз и кривились только лишь при упоминание его имени, как-будто съели дольку самого кислого лимона. Не то чтобы он простил Шэ Ли все, что тот делал, но он понимал почему и Ли это бесило. Каждый раз, ловя внимательный взгляд дружка Шаня, он видел жалость, которую тот даже не пытался скрыть и это выводило из себя. Он не должен жалеть его. Он не слабый, чтобы его жалел какой-то парнишка. Чтобы Ли не делал он всегда видел этот пронизывающий взгляд, что следил за ним и мурашки по коже бежали сами по себе, а сердце замирало, всего на секунду, но эта секунда казалось вечностью в бесконечно застывшем времени между Цуньтоу и Шэ Ли. Ли всего лишь хотел друзей. Он хотел компанию, как у его сверстников, хотел засиживаться в разных кафешках после школы, хотел людей рядом, но у него этого не было. Не было по настоящему хороших друзей. Проблемы с социализацией сделали свое дело и Ли не смог найти кого-то и ему пришлось идти на крайние меры, о которых он потом жалел. Но даже если люди рядом с ним из-за страха стать его врагом, не важно. Важно лишь то, что он в компании, что он не один, что его множеству тревожных мыслей могут затеряться в куче голосов его «друзей». Цуньтоу это видел. Ещё хуже. Он понимал. Сколько бы Шэ Ли не бегал от себя, от него — от этого жалостливого взгляда — нельзя было убежать. Никак. Хотя бы потому, что Ли сам искал повод посмотреть в эти глаза. В чем конечно же было страшно признаться. — Что за гейская драма, — сам себе шепчет Ли, когда наконец уходит далеко от всего этого. У него нет никаких шансов. И пусть дальше их не будет. Он не может позволить дать себе слабину и наполнить свой болезненный мозг пустыми надеждами о светлом будущем с лысым припевалой рыжего придурка. Лучше давить всё в себе и не подпускать его близко. А близко это как? Цуньтоу вроде и не собирался приближаться, но каждый раз, когда белая макушка попадает в поле зрения хочется быть ближе, хочется запустить руку в его волосы, взять за руку и проверить насколько его руки холоднее, чем в его представление или же наоборот очень тёплые? А что насчёт вечных мозолей из-за ножа? Все же интересней всего было узнать, чем он пахнет. И возможно хотелось знать, что бы сделал Ли, если бы Цуньтоу подошёл и уткнулся носом ему в шею, а потом в ключицу? Много ли крови было бы? Иногда лысый думает, что готов отдать всю свою кровь, чтобы наконец сделать это, но он слишком уважал чужие границы и слишком недооценивал свои шансы на становление прецендентом хозяина сердца белой змеи. Интерес Цуньтоу зашёл слишком далеко. Такого не должно было быть. Такое явно не входило в планы, но все же вот он здесь. — Что же я творю, — вздыхает Лысый и грубо проводит рукой по голове, злясь на самого себя. На свои мысли, желания и мечты..... Он сам боится, но иногда, когда очень сложно уснуть и чувство одиночества слишком сильно давит, Цуньтоу представляет, что у него есть шанс, что у него есть полное право коснуться Ли, обнять его и зайти дальше. И это то, что заставляет чувствовать себя ещё более ничтожно, чем обычно. — Никаких шансов, — мотает головой парень, — у меня совсем нет шансов. И от этих слов так обидно, так больно, что он жмурится до звёздочек перед глазами и смаргивает слезы. — Больше ни разу не посмотрю, не подумаю, — сам себя убеждает Цуньтоу, — хватит этим заниматься. Ещё раз протерев глаза рукавом рубашки парень быстрым шагом направляется в другой корпус на урок, не замечая пронизывающий взгляд жёлтых глаз. — Пожалуйста, не прекращай смотреть. Потому что эти переглядки — все, что у них, у него есть.