Штиль

      Небоскрёбы отчаянно тянутся ввысь. Их стеклянные конструкции покрываются тёплым блеском лучей заходящего солнца, что придает воле коснуться бескрайнего простора неба священный облик. Их шпили стремятся разрезать собой небесную гладь, отбросить её воздушный шёлковый свод, доказать превосходство и вознестись над миром, являя своё сакральное значение. Своим крестовым походом против небосвода они запугивали, обличали излишнюю горделивость безвкусных, низеньких домишек, глухих отголосков прошлых эпох и ненависти, но не обращали на них никакого внимания, защищая от безнравственного, пустого бытия.       Морро видел только высоту небоскрёбов, солнечный диск и далёкую водную гладь — единственное напоминание о приземлённых истоках их притчи, незаслуженно забытое в пылу отважного стремления. Звезда оттягивала бледное полотно всё больше вниз, сама проваливаясь в пучину туманной дали. Небосвод тихо трещал, расходясь мельчайшими швами, изрезанный стеклянными осколками и крыльями перелётных птиц, но только являл видимому миру свой новый, чуть более насыщенный чёрным синим и мельчайшими брызгами белой краски вечерний слой. Облака утекали сквозь пальцы, высокие над городом, но низкие над космической высотой.       Резала Морро глаз, мелькала, бесшумно скользила по приземистым домам неуловимая тень. Она перелетала, незаметная, ведомая слабым дуновением ветра, с одних ребристых крыш на другие, связывала город невидимой нитью собственного движения, не теряя возможности зацепить каждое строение, собирая их все под одной небесной крышей в самый долговечный из городов, стоящих на одной земле с сутью всего мира. Закат придавал тени мягкий жёлтый оттенок — Морро видит её в каждом моменте картинности вида, и предстаёт она всё отчётливее и теплее.       «Вот он — горизонт, а на его пути — ничего, что мешало бы солнцу взойти следующим утром, как прежним», — думает Ллойд, смотря на мерцающее в стеклах небоскрёбов отражение малозвёздного неба. Он имел привычку к любованию: величиной мира до и после сражения, под и над бессмертным существом города — есть только он, здание под шпилем, за который он держится, и мгновение на закате — единение его и духа целой вселенной и вечности в одном взгляде на уходящее в ночь светило. Поднимаясь всё дальше от шума жизни бурлящего города, он чувствует кристальную чистоту первозданной свободы воздуха, чьей уединённой восходящей прохладой не дышал никто, кроме него.       Морро замер у него за спиной. В стекле здания бесконечно отражаются зелёный цвет и золотые латы поверх кимоно. Холодный блонд оборачивается медным отсветом, когда солнце опускается ниже. Лёгкий порыв ветра колышет их, заставляет развеваться, попадая в глаза, когда Морро прислоняется к чужому затылку, утыкаясь в короткие волны чужих волос. Ллойд улыбается, рукой зачёсывая их назад.       «И ты здесь?» — говорит он, слегка прокачивая ногой.       {{{ Где ещё мне быть на закате? }}}       «Хотя, конечно, ты здесь — где ещё тебе наблюдать лучший вид? — улыбка его становится шире. — Извини. Отвык от такой красоты… И наших внезапных встреч».       Морро протягивает руки, пальцами проводя по его ушам, и поднимается над его головой. До Ллойда доносится тихий, протяжный свист, своим дребезжанием напоминающий звон. Тело покрылось мурашками.       {{{ Где пропадал по своим избранным делам, выбранный? }}}       Он откинул голову, смотря в глаза зелёного ниндзя сверху вниз, выпрямившись ровно перед чужим взором, лениво, как будто лежал на облаке. Ноги парили выше собственной головы и постоянно двигались, крутя воображаемые педали. Лицо Ллойда смотрит в ответ и сквозь него ясно, сияет характерно его могущественной силе.       «Так давно не был здесь… Столько наглецов-авантюристов стоит в очереди за одним единственным закатом своего идеального дня. Пара, орава, даже восстают из мёртвых…»       «Пришлось подвинуть их всех», — он тихо засмеялся.       «Да, подумал над формулировкой некоторое время, зато как она точна, и звучит красиво! Кроме тебя мне некому передать это таким образом», — глубина зелёных глаз являет незамутнённую тоской вселенную оттенков, но жёлтый в цвет заката блеск покрывает её своей блеклой пеленой. Морро вытянул руки, касаясь чужих бархатистых щек, продолжая всматриваться в оттеняющую игру света. Ллойд зажмурился, скрывая взгляд от холодного порыва ветра.       {{{ Не смотри на солнце так долго. }}}       «Я засмотрелся, да? — он протирает глаза от мелких капелек слёз. — Да, да, чувствую, всё, не смотрю.» Ллойд потянулся, поднимая руки над головой. Открывающийся стан обдало прохладным воздушным потоком.       Не смотря на закат можно было подробно изучать переливы его света на окрашенных в розовый и оранжевый районах под высотным зданием: гармонии цвета, восторга и блаженного одиночества в них было не меньше, а порой только с ними приходило неясное чувство гордого спокойствия, такого возвышенного и лёгкого, что город, кажется, не стоял на вековой земле, а парил высоко в облаках, с помощью их преломления и приобретая такой воздушный и одухотворённый вид.       «И ты всё ещё не исчез. Когда же это произойдёт? — Ллойд поднимает глаза снова на небо. Из ниоткуда возникало всё больше звезд. — Не думаю, что ты должен находиться здесь, в полном одиночестве, да ещё и так долго. Уже скоро ты переродишься.»       {{{ Нет повода этому случиться. Всё в порядке. }}}       Морро знает, к чему обращены его слова: от самого сердца в будущее, вобравшие весь свет надежды, призванные освещать ею помрачневшие сознания. Ллойд верил. Верил вопреки здравому смыслу, — разве ему есть место в их чудном мире? — так упоённо, что забывал, из чего произросла его уверенность — его собственной наивной догадки.       «Это ведь так замечательно для тебя. Конечно, мне не будет хватать понимания со стороны одного только заката, а ты не останешься таким, но я всё ещё жду этого.» — Он повис над свободным пространством между ним и городом там, внизу, держась за шпиль. С удивлением он думал о том, как чувствует вес своего тела, содрогание каждой мышцы, и как приятно потерто ощущается скольжение ладони по гладкой железной поверхности.       {{{ Не расстраивайся. }}}       «Если этот выбор зависит от тебя, поверь — всё будет иначе в этот раз. Мы приложим к этому все усилия, когда ты уйдёшь. Тебе понравится жизнь. Я обещаю.»       {{{ Спасибо. }}}       Морро не верил ни одной минуты. Его вольный дух, последние остатки призрачного существа находили в своём естестве дарование высшего блага на смирение и бескрайний океан обречённой на спокойствие вечности. Морро не желал земли под ногами, а понял это позднее, чем был уже мёртв — став чистым сознанием ветра.       Только Ллойд не мог его услышать. Он продолжал наслаждаться каждым истёкшим мгновением, пока жизнь идёт своим чередом, день сменяет внезапно подкравшаяся ночь, а город не обращает на него внимание. Ллойд любуется всем, что не видит, но знает, что находится далеко внизу под ним; всем, через что он прошёл, чтобы видеть перед собой чистый горизонт и слышать его сладкую песнь о возможности невозможного.       Ллойд улыбается солнцу — самому светлому будущему, что избрало его своим всемогущим защитником, и опускается оно не в туманные воды за пределами острова, а прямо ему за пазуху. А он держит его в руках, грея пыльные от осадков и ржавчины городских крыш костлявые пальцы — Морро видит солнечный диск у того на ладони, чувствует тепло, пульсирующее в обоих, как не способен почувствовать собственное присутствие.       Морро это не нужно. Он — штиль, свободный от приземлённости человеческого сознания, пока ветряной поток не может огибать его физическое тело, навевать на мысли свои прихоти. Ему не дано быть увиденным, но дано быть понятым — высотой неба, дальностью горизонта, Ллойдом. И пока человеческий профиль запросто затмевает живописность заката своей лучезарной улыбкой, он не видит нужды быть живым рядом с ним. Он видит только непреодолимую высоту, на которую тот забирается, солнце в его руках и отражение водной глади в глазах — единственное напоминание Морро о его бессмертной любви к тому сокрытому от людей, что он один видит в нём, но не сможет никому показать.       Ллойду, думает он, к лицу зелёный цвет и роль избранного из людей.       С верхнего этажа соседствующего небоскрёба на них смотрят двое, и один с удивлением спрашивает, а второй отвечает уверенно и легко, положа руку на сердце:       — Что он там делает?       — Любуется своим городом.