фолиант о звездах

— Дайнслейф, — голосом, кой подобен щебетанию ангела, — молва по замку ходила, что принцесса богом любима — подзывает, — а правда, что над царством далеко-далеко раскинулись некие звезд ы? — восседает она за хрупким — ею подобным — столом, в руках держа книгу, обложка которой отливалась из индиго в алый — горничные, видавшие лишь обыденные корки, изумлялись, словно волшебству. Дворецкий, мягкую улыбку сдвигая, — прячет за спавшими прядями белокурых волос — приближается к девушке, внимательно рассматривающей пожелтевшие временем страницы. — Госпожа Кэйа, — было начинает, однако сбивается, завидя хрусталь очей девичьих, — это чистейшей воды правда: над нами — народы, кои звезды могут зреть каждый день, если небосвод не затянут свинцовыми тучами. Во взгляде сидящей поражало абсолютно все: от невинности, до властности — не за это ли живущие в Каэнри'ахе её так лелеют? — Что такое тучи? Так молода и умна, но происходящее за пределами вынуждает каждый раз приходить в восторг — как малое дитя загорается. — Тучи — призраки давно поверженных драконов, принцесса. — в фантомах меняемых эмоций улавливает неподдельных взору интерес. …и тоску? — А почему они умерли? — Альберих, отложив фолиант поодаль, склоняет голову набок, вглядываясь в чужие два притяжения — аквамарин и неба синь. И Дайнслейф позволяет устам растянутся — крайне обворожителен. Мужчина, кивком спрашивая разрешение присесть напротив, — получает ответное движение — присаживается. Всматривается в стекло, — в тьму — бликами отражающее горение свечи. — Люди жили и ранее, — повествует осторожно, мягким тембром бархата обволакивая чужую думу, — когда почва впитывала плоды бесчисленных битв средь скитальцев — пролитую кровь… жестокие и разъяренные, — ровным-ровным голосом, с каплей в море — загадкой? Альберих взирает на профиль с увлеченностью и нежностью, что Дайнслейф украдкой замечает — стеснительностью плавится: столь лестно внимание принцессы к своей персоне приковывать. — Хм, принцесса, вы слушаете? Может, моя речь вас утомляет? Если желаете, то я подготовлю для вас покои, — хочет, кажется, хлопнуть, — призвать слуг — однако девичья рука опасливо касается чужого запястья, останавливая. — Останься, пожалуйста, — резко отпрянет, ладонь кладя себе на колено. — мне искренне нравится слушать тобой рассказанную историю. Иначе: день — спешка; утомилась, да, но твоя компания вечерами вынуждает в предверии ожидать следующей. И дворецкий поражен откровением: принцесса изо дня в день томится — его самого ждет; упомянутый, тяжко выдохнув, аккуратно, находясь в перчатках, к себе разворачивает книгу, кою совсем-совсем недавно с восхищением рассматривала девушка — Дайнслейф ознакомился с её содержанием недавно, как завидел даму на этом же месте, что с искрою пробегалась зрачками по строкам фолианта. — Принцесса Кэйа, Вы не против, если я проведу Вам экскурс по страницам? Время растворялось в речах мужчины, поволокой обвивая сознание — минутная стрелка шагала неизмеримо быстро; в Каэнри'ахе не темнеет, сопроводителем — часы. А Дайнслейфу — сладкое сопение девушки на плече —она необычайно красива: её бархатом окаймленные очи, сжатые во сне губы, аккуратный нос — этюд умелого творца! — думает, пошевелиться не может, боясь вырвать ту из оков дрёмы. “принцесса устала, значит что — оставить наедине” — как перечень вспоминает, сжимая челюсти. Она, словно пушинка — глядишь, улетит; она — ручное животное, что к теплу ластится. В Каэнри’ахе солнца нет, а у дворецкого каемкой поблескивает яркими лучами. Водами того Тейвата разливается — самыми-самыми чистейшими, ночной бирюзой в полуоткрытых зрачках отражает силуэт мужчины. — Дайнслейф, останься. Сонной дымкой сознания ухватывается за манжеты рубашки, будто сей час Хранитель меж пальцев в порох сожженных мечт обратится; тянет ближе, — казалось: куда ближе, но вплотную щека к щеке, опаленное её дыхание в кромку ушной раковины — действо столь интимное. Ежиком морщась от света свечи, прижимается к теплому телу, чуть сползает ниже, обдавая шею тяжелыми вздохами. Платье её по кафелю кладется шелком, а стразы искрятся мерцаниями, рябят. Принцесса, уткнувшись в предплечье приблизительно, разлепляет обремененные усталостью веки, апатично глядя в выцветшую лазурь. Пространство испепеляло некие шумы: стрелку часов, гулкий топот слуг за дверями — пересечение взглядов оставили лишь себя в уже пустеющем для них же замке. Дайнслейф, не дав отчет действиям, ладонь раскрепощает на талии, обвитой корсетом, вторую — на взъерошенную сном макушку. — Извините, моя принцесса. Как погруженный в транс приближается к расслабленным очертаниям девушки, к её устам, что в слабой улыбке расходятся — овивает сбитым дыханием, слабо-слабо прикасаясь, будто спугнуть боится, но, не завидев отстранения, осторожно и бережно накрывает губы — на вкус они сладкие, манящие. …до безумия желанные. Робко смакует, чувствует — та отвечает, со всею нежностью, располагая руки свои на рослых плечах мужчины, к широкой груди теснится. Проволокой нечто сжимает сердце, оставляя гореть пожаром — сладострастным осадком в глубине оседает. Пленительный в сей моменте, хрупкий часами ранее — почти бесстыжий, грошей “порочный” династии взор. Но им нравится. До покалываний в подушечках пальцев, до дрожи в кистях и искр пред глазами — обольстительные. И в запретном табу исчезают растленными, греховными — но Дайнслейф не верит Селестии. — Я верю лишь Вам.