Холод

      Холодно. Так холодно, что грызло желание умереть на месте, уснуть и не просыпаться в этой страшной мерзлоте. Зольф выкрикивает просьбу за просьбой дать ему что-нибудь и спустя долгое время надзиратели теряют всякое терпение, с громким недовольством и злобой бросают ему старое одеяло — просвечивающееся, если поднести к окну. Он укутывается им, как только позволяют эти ужасные огромные колодки. Сейчас как никогда в голову отрывками, за которые тяжело ухватиться, лезли воспоминания об Ишваре, о взрывах, о невыносимом жаре, о той духоте, что стояли вокруг, заполняя собой всё пространство. Тогда было тепло. Тогда Зольф Кимбли был согрет, чувствуя как в его ладонях находится весь мир, и веселился от этого с диким возбуждением в глазах, готовый буквально на всё, даже на роковую ошибку. Одиночная камера — несомненно самое холодное место. Здесь пахнет плесенью и сыростью, пылью и грязью, в эту всегда тёмную комнату не проникал солнечный свет, поэтому нельзя было понять день сейчас или ночь, а добивает всё это добро — холод. Из обрывков разговоров охранников Кимбли знал, что сейчас только осень, октябрь, и не понимал почему уже сейчас его так знобит. Может он болен? Но чем?       Мрак, засилившийся вместе с Кимбли, вовсе не дружелюбен и из-за него казалось, что в комнате ещё холоднее, будто она покрыта толстым слоем льда и снега и, чёрт знает, насколько низкую температуру по Фаренгейту показал бы термометр. Здесь с потолка капало что-то густое, гадкое, докоснёшься — уколешься, замёрзнешь насмерть. Оно не пахнет, но почему-то казалось, что знаешь его вкус — горький и мерзкий, встающий в горле, как подзастывший вязкий клей, от которого задыхаешься и мучаешься, мучаешься, мучаешься, пока с хрипом не закатываешь глаза. Оно давило, словно стены вдруг задвигались с извращённой идеей раздавить обитателя. Вид такого зрелища в воображении ввёл алхимика в притуплённое мазохисткое наслаждение. Он так устал находится здесь, где можно разговаривать только с самим собой и галлюцинациями, начавшимися от одиночества и тюремных условий.       Зимой люди запасаются добрыми запасами продовольствия, сидят по домам, греют руки о огонь в камине, уютно кутаясь в тёплый плед. Они проводят время вместе, смеются и пьют, разгорячённые, чувствуют себя прекрасно, не смотря на мороз и рыхлый снег. Когда-то у Кимбли тоже было это и он веселился с сослуживцами, а там находил приют у наивной дамочки, и везде горели огни: солнце, фонари, звёзды, луна, те же электрические лампочки. Это создавало иллюзию тепла, будто оно есть на самом деле, а не только в романах, а когда всё пропало — пропал сладкий сон, закончившийся таким эмоциональным экстазом, что ясные отрывки всё ещё горели в памяти, которыми Зольф жил. Он никогда не думал, что до того колоссальная разница: жить в обмане самого себя снаружи или здесь. Тюрьма — это когда ты брешь в системе, когда люди посчитали тебя трещиной и просто замазали штукатуркой, замуровав в ней во тьме. Нагрешил — будь добр, кайся вовеки, заживо загнивая. Сам Кимбли считал это справедливым.       Он умер для людей, оставаясь жить в пыльных документах в самом конце архива в штабе, однако ни бумага, ни впечатанная краска на ней не смогут передать, что конкретно творится с Багровым алхимиком. По пожелтевшим бумажкам его давно должны были расстрелять, но (всегда есть это чёртово "но") он продолжал умирать и чуствовал как гниёт, смеясь тихо от нервов, пока озноб его мучил до боли в животе. Зольф чувствовал себя таким слабым, как слепой котёнок, тычущийся носом куда в темноту в поисках горячего материнского живота. И был бы он рад уже хоть бы о что-то согреться, жаль, что в его случае надежда умерла не родившись.       Зубы предательски стучали, Зольф стремился свернуться клубочком теснее, чтобы хоть где-то найти спасительное тепло. Руки словно превратились в лёд и Кимбли готов был поклясться, что пальцы посинели, но без освещения не мог увидеть так ли это. Он не мог спрятать ладони поближе к груди из-за колодок, которые обжигали запястья ещё сильнее. И это отчаяние разрывало изнутри, подминая волю так, что казалось вот-вот и слетит с катушек: его тело такое же холодное. Он чувтвовал себя трупом.       Когда Зольф впервые за несколько лет вступил на землю и увидел рассвет, его сердце на миг замерло. В это было сложно поверить и тяжело принять с непривычки. Казалось, что всё вокруг сон, а он в один шаг от смерти: всё ещё лежит на койке, уснул незаметно от невыносимого холода, покрытый морозным инеем и тихо умирает, перед смертью видя образы чего-то хорошего. Ведь от холода люди умирают в сладком сне. Всё это натёрто солью так, что под ложечкой сосало и крик неумоимо теснился в глотке колючим комом: вот-вот и сорвётся. Теперь его место в банде нелюдей, что ещё хуже людей. Снова не своя тарелка, снова Кимбли режется о её края запястьями, с которых будто не спадали колодки, словно бы они приросли к ним и теперь его руки навсегда закованы, а он, Зольф, узник новой тюрьмы с другой политикой. Это вызывает нервный смешок. Он словно воскрес, такой же холодный, со старыми ранами, не забывший боль и не живой. Мертвец.       "Это никогда не изменится." Жадность смеётся, когда видит лицо перебитого человека. Перебитый человек ядовито улыбается, не чувствуя никакой радости от общения с гомункулом, у которого в голове крутится одно и тоже, как пластинка на древнем проигрывателе. А очеловечеченный глупый грех продолжает скалиться волчьими клыками, которыми схватит в удобный момент за шею и перегрызёт в ярости, старается поддержать глупой шуткой, наливает ему дешёвое пойло, на вкус такое же мерзкое, как тюремная еда и вода, будто бы и их смешали вместе, добавили спирта и сделали из этого ужаса вино. Кимбли пьянеет, готовый вот-вот и разрыдаться неприлично от боли и холода: голова разрывалась ужасно, рука гомункула с напускной дружелюбностью камнем хлопает ему по плечам, а тошнота подступала к горлу. А Жадность всё смеётся над ним, уговаривая быть оптимистичнее, мол, рожа у него страшная.       Отправляет Зольфа в комнату, где его ждала красивенькая дама — миловидный подарочек от твоего любимого хозяина. Она сразу обняла алхимика за шею, пьяная в зюзю. Язык её заплетается, она лепечет что-то пошлое и про любовь. Кимбли смотрит на её нагое тело, молодое совсем, и вдруг кривит рот от брезгливости. Он не чувствовал к ней ничего, кроме отвращения: она была пуста, как и все люди её возраста, выбравшие кривую дорожку. Она, как и все люди, не значила ровно ничего и была таким же глупым существом, которое в один момент станет биться в истерике, отчаянно пытаясь спасти свою жалкую душонку, как только увидит на что способен её клиент, а ведь ему правда хотелось разорвать её взрывом в этот момент. Проститутка была холодной, плевать, что она возбуждена и от того горит вся, потом обливаясь. Зольф просит её уйти.       Взрывы согревают его. Слабое ощущение тепла расползается по телу, но это не доставляет прежнего удовольствия и чувствуется каким-то извращением. Зольф спокоен. Алхимия — его единственное качество, в котором он действительно хорош, а потому ему простительно показывать свою силу, хотя эйфории как такой не наблюдалось. Люди снова удивлены, люди растеряны, люди считают его опасным — ничего нового, всё так, как было добрых 10 лет назад. Это вызывает улыбку, потому что всё старое вытряхивает ностальгию, а воспоминания в уголках разума становятся целостной картиной, да такой яркой, что глаза слепит и иллюзия тепла возвращается, грея руки. Но когда на тебя направляют дуло пистолета, глядя свысока льдистыми глазами, пронизывающими холодом, остаться равнодушным не получается.       Чужая квартира поначалу неуютная. Это не тюрьма, конечно, но её хозяин что-то значил. Кимбли не знал, что с ним делать, просто вёл себя естественно и всё равно видел, что что-то не так, ибо с каждым днём это место начинало что-то значить. Зольф привык быть один, но здесь у него кончалось терпение сидеть, как до сих пор закованным в колодки. Он лазил по шкафам, разбирал ящики, пролистывал книги и журналы, старые ненужные газеты, заглядывал во все углы, ожидая таким образом, пока не придёт хозяин, а тогда можно будет вновь пробовать с разных углов разбирать его по полочкам, чему он сопротивлялся, чем вызывал больший интерес. Здесь Кимбли обеспечили всем необходимым нормальному человеку для жизни и с каждым днём он чувствовал как восстанавливается после стужи, становился всё более дерзким, как молодел на глазах. Что-то грело его, а что не понимал, но знал, что это место — ему якорь. Какова же добрая доза удовольствия существовать рядом с человеком!       Первый поцелуй всегда ломает границы. Кимбли улыбается шокированно, с одной стороны от действий Арчера, с другой — с собственной чувствительности. Верно, впервые за долгое время голова полностью опустела, исчезло всё, словно не было ни холодной тюрьмы, ни гнилого бара. Единственное на что он упирался сейчас — инстинктивное желание быть ещё ближе к этому теплу, окунуться в него полностью, стать им и пусть это спалит его до тла — это будет приятно. Вовсе не страшно желать сгореть заживо, если знаешь каким образом. Зольф позволяет Фрэнку делать то, что тот считает нужным, не сожалея ни о чём. Жар приятно окутывает его тело и Кимбли отчаянно хватается за возможность получить ещё больше тепла: прижимает к себе теснее худое тело, целует крепко шею, но Арчер его перебивает и целует сам, прижав плечи алхимика к спинке дивана, мол, здесь главный я. А ноги сводило судорогой, пот лип к телу, дыхание сбилось, словно и правда на костёр попал. Зольф смотрел в льдистые глаза снизу вверх, но теперь этот лёд обжигал совсем по-другому и хотелось тянутся к нему, как к свету в абсолютной темноте.       Кимбли кладёт ладони ему на спину. Хоть бы Фрэнк не проснулся —не поймёт странных движений алхимика. Зольф робко прижимается щекой к чужой спине между лопаток. Тепло. Арчер тёплый, хоть по нему и не скажешь, и сердце у него бьётся, горячую кровь гоняя по венам, и дыхание мерное, и одеяло с простынёй согретые, и всё в этом механизме правильно. Осознание бьёт по вискам. Импульсивно Зольф обнимает Фрэнка сзади, разбудив и вызывая у того удивление, но не получает ни слова в ответ. Второй же просто принимает это объятие и засыпает снова, ибо не видит смысла протестовать. Он не поймёт правильно, но запомнит, что это было.       Тепло.       Арчер не казался обычной совокупностью химических веществ и соединений, не похож на кусок мяса, не мелкое насекомое. Арчер — это другое, это человек, и он единственный мог согреть. Кимбли засыпает согретый и спокойный, чувствуя себя в безопасности.