postremo consilium.

Сильный ливень уже второй час заливает улицы города. Он беспощадно бьёт по глазам мужчину, что уже долгое время идёт в одном направлении с яркой решимостью на бледном лице. Слёзы смешались с холодными каплями. Плакать ни в коем случае нельзя, но сейчас никто не увидит, дождь слишком безжалостен, чтобы кого-то привлекала прогулка по городу. Николай чересчур долго готовился к этому дню. Это было обдуманное и крайне холодное решение, но эмоции всё же подвели его. Почему он чувствует боль. Она не нужна ему, от неё срочно нужно избавиться. Избавиться тем самым способом. И Гоголь свято верит: убийство уничтожит всю боль, все чувства, все эмоции, что за несколько лет у него скопились к этому человеку. Он слишком долго ждал. Сегодняшний день должен стать днём освобождения. Николай останавливается и сжимает кулак достаточно сильно, чтобы оставить маленькие ранки на ладони и на время заглушить боль. Когда серый и ничем не примечательный дом показывается на горизонте, ноги начинают слегка дрожать. Подойдя к выбитому окну и отодвинув деревянные доски, чтобы залезть внутрь, не только ноги, но и руки пробирает сильнейшая дрожь. Гоголь обхватывает своё левое запястье правой рукой сжимая его до синяков. Внутри все ещё хуже. Это то чувство, когда кажется, что грудную клетку разрывают шипы, их становится всё больше с каждой секундой. Цветок желает полностью уничтожить его лёгкие. Отойдя на два шага от окна, он опирается спиной о старую стену и медленно опускается на плитку всё ещё сжимая запястье. Слёзы перестали поддаваться контролю. Разжимая руку с потемневшей кожей, Николай прижимает правую ладонь, которую всё ещё бьёт адская дрожь, ко рту пытаясь заглушить истерику. Сильно сдавливая челюсть, он начинает наносить удары по плитке под ногами левым кулаком. Всё должно было быть по-другому. Этого не должно было произойти. Он нашел решение проблемы, всё было просто. Прийти и сделать. С абсолютно холодным лицом. Стерев костяшки в кровь и сильно зажмурив глаза, он слегка успокаивается. Отыскав опору, Гоголь встаёт с земли и все же находит в себе силы залезть на подоконник и спрыгнуть внутрь. Три этажа вверх и два поворота налево. Это их место. Место, что никто и никогда не находил и не нашёл бы. Здесь было построено большинство гениальных планов. Именно тут было проведено несчётное количество бессонных ночей протянувшихся за разговорами. Фёдор будет здесь. Это чересчур очевидно. Осторожно подходя к двери, Николай всё чаще и громче про себя твердил, что это правильно. Правильно? Что значит правильно? Правильно для кого? Нет. Так будет правильнее всего для него и для Достоевского. Он сможет обрести свободу, он поможет обрести свободу ему. Он помогает. Это правильно. Гоголь предполагает, что Фёдор спокойно сидит в своём любимом углу, укутавшись в два одеяла, так как постоянно мёрзнет, подальше от окна, со старой кружкой крепкого черного чая в который он недавно добавил одну ложку сахара, читая или о чём-то думая. Но когда он останавливается в проходе, резко вынув кинжал из-за пояса и спрятав его за спиной, зажимая в правой руке, то видит совершенно другую картину: Достоевский, одетый в свою обычную и кошмарно удобную одежду стоит прямо, лицом к окну и слегка поправляя шапку. Совершенно не оборачиваясь, он вдруг обращается к нему: — Здравствуй, Коля. Удар. Это был глубокий удар в сердце. Так его мог называть только он и только когда они оставались наедине. Когда его длинные бледные пальцы зарывались в немного кудрявую шевелюру. Когда он желал ему спокойных снов. Когда читал ему вслух очередную книжку. Когда любимый человек пришёл лишить его жизни. Фёдор как всегда знает что говорить. Коленки опять начинают предательски дрожать, а Николай стоит и смотрит в никуда, пока цвет его лица постепенно сливается с соседней недавно выбеленной стеной. Хочется сбежать. Слёзы становится невозможно сдерживать. То, что происходит сейчас — абсолютно нечестно. — Давай быстрее с этим закончим, ненавижу ждать. Гоголь, кажется, слишком громко сглатывает и делает один шаг к нему. Боль от осознания того, что он собирается и определенно сейчас сделает становится ужасной. Всё больше шипов в груди. Почему он не думал об этом, когда составлял план. Почему он даже не допустил и мысли о том, что будет настолько больно. Ещё один неуверенный шаг. Грудную клетку начинает просто ломать и Николай прерывисто вздыхает. За вздохом последовал такой же чёткий всхлип. — Хватит, — Фёдор слегка отводит голову в сторону, но так и не поворачивается к нему лицом. — Ты сам прекрасно знал на что идёшь. Ну же, сделай это, помоги мне и не дай в тебе разочароваться прямо перед смертью. Делай так, как я учил. Да. Он сам так решил. Сам выбрал этот путь. Наконец он успокоился. Разочаровывать Достоевского — последнее, чего ему хотелось бы в этой жизни. Спрашивать и думать откуда Фёдор узнал его план не было ни желания, ни смысла. Достоевский всегда знал всё. Шаг вперёд. Взмах руки. Точное движение и ещё теплое тело с застывшей улыбкой на лице подхватывают руки в красных перчатках. Как он и учил. Осторожно опускаясь на колени, Гоголь как можно крепче прижимает его к себе и делая глубокий вдох шепчет: — Я люблю тебя. Резкий звук кинжала падающего на каменный пол смешивается со звуком уже несильного дождя. Они свободны.