Боль

Мелкие кристаллы красной дорожной пыли плавно оседали на редеющие волосы Уилла. Пыль упрямо залетала ему в нос, мешая дышать в полную грудь, оседая в легких. Сухой ветер теребил кончики его облинявшего пиджака и рубахи. На лице застыла наигранная улыбка, плавно перетекающая в горькую ухмылку. Стеклянный взгляд устремился в горизонт, где пропала тень от повозки-развалюхи. Горизонт украл ее у него, жадно проглотив всю повозку. Зачем? А ведь Кэррин так страдала. Ее сердце просто обливалось кровью, когда она вспоминала того своего возлюбленного, который погиб на войне. Она просто ничего не видела из-за стены печали и боли: ни настоящего, ни будущего - она видела только его. Видела, когда закрывала глаза, видела его во снах, замечала его черты в каждом нынешнем обитателе Тары. Она стала абсолютно слепа. Ее прекрасные глаза заслоняли горячие слезы почти всегда. Но самое большое количество этой соленой жидкости она пролила за разговорами с ним - Уиллом. Она открыла перед ним всю свою душу в надежде, что Уилл сможет туда положить что-то, что облегчит ее боль. Это что-то типа морфия. Боль + морфий (то есть разговоры с Уиллом) должно = покой. Но эта простая формула никогда не срабатывала. После разговоров всегда наступала еще большая туга, которая черной тучей обволакивала Кэррин, и она еще с большей силой страдала. Уилл уже полностью понял желание Кэррин перебраться в монастырь. Наверное, она сделала это, чтобы иметь возможность общаться со своим погибшим любимым, хоть не на Земле, а в небе. Уилл понял, но как не старался - не одобрил. Он давно привык к малютке Кэррин, всегда с большим... удовольствием слушал ее душещипательные рассказы о своем покойном возлюбленным. Она выворачивала на изнанку душу перед ним, а ему это нравилось. Нравилось заглядывать в ее прекрасные загадочные глаза, плевать, что в них кроется бесконечная туга за другим... «Это должно пройти» - успокаивал он сам себя. - «Она скоро переживет потерю и снова начнет жить.» Но это были лишь пустые слова, попытки облегчить свои муки. Кэррин не пережила. С каждым днем ее внутренний траур все увеличивался и увеличивался, несмотря на все смелые попытки Уилла рассеять его. Горе Кэррин то поднималось вверх, подчиняясь ветру, как эта красная дорожная пыль, но со временем оседала вновь где-то в другом месте. Какая разница где находиться боль? Главное, что она есть. Эта боль оседала и на Уилле. Она заставляла его страдать не меньше, чем Кэррин. Но по другому поводу. Смотришь, а ведь любимая так рядом: в этом доме, в этой комнате, сидит, уткнувшись головой тебе в колени, но ее нет. Она растворилась в боли и тоске, а перед тобой сейчас сидит просто жалкое тело без души. Ее слезы упрямо впитываются в тонкую ткань твоих штанов и мокрое пятно на них все возрастает и возрастает. А ты ничего не можешь сделать. Горьким комок поселился в твоем горле и мешает говорить. Ты молчишь - она плачет. Вот и все. Так хочется взять ее за хрупкие худые плечи, встряхнуть хорошенько, чтобы вся дурь выпала из головы и целовать, целовать... Но мозг никак не хочет воспроизводить такой поворот событий, заставляя Уилла просто сидеть на месте, как статую... А вот теперь ее вообще нет и никогда не будет. Дорожная пыль кувырком унесла ее из этого дома, из ее комнаты, из моей жизни. Унесла в монастырь. Там ей, наверное, будет лучше. Она приблизиться ко своему истинному любимому человеку. Бросив меня. Наверное, такую жертву стоило принять, чтобы быть рядом не с тем, с кем хорошо, а с тем, кого любишь и любила всю жизнь. Да, это стоит того. Уилл привстал из ветхого ограждения, на которой все это время сидел. Потер свою деревянную ногу, которая неумолимо ныла. «Наверное, завтра будет плохая погода» - с горькой усмешкой, прогоняя всякие другие мысли, подумал Уилл. Еще раз взглянул в линию горизонта, которая безжалостно забрала ее у него. Забрала так недавно. Навсегда.