Моя любовь считает мёртвых воробьёв.

***

Кожа на бледных руках всё больше саднит, стираясь в кровь ровно на тех местах, где грубые верёвки впиваются в эпителий. Запястья инстинктивно дёргаются против воли, не теряя надежды на освобождение, но с каждым рывком болят ещё больше — почти закипают от трения. Непроизвольно вытягиваются в тонкие белоснежные нити пальцы, тянутся ввысь, к изголовью постели — в паре сантиметров крепкий, тугой узел, а за ним — свобода. Хватит решимости и силы развязать или оборвать, главное — подобраться поближе. Хаджиме почти рычит, смыкая челюсти до скрежета. Нельзя проиграть. Ещё одно прикосновение, которое с большой натяжкой можно назвать ласковым — чужие пальцы лезут куда-то под одежду, рвут в клочья все паскудные ожидания, лишают надежды. Сжимают талию крепко — до синяков. Подушечки мерзкие, склизские, словно у мертвеца. Нельзя давать слабину. Изо рта осмелевшего Коко потоком льётся ругань, мешаясь с алыми вязкими струйками — капли злобы орошают шею, ревностно скользящий по ней язык и вгрызающиеся глубже зубы. Горячо, липко. Быстрые, ловкие прикосновения — раскалённая сталь, клеймящая тело, губы — прохладная вода, едва проясняющая разум, покрытый сырой пеленой страха и чего-то ещё — того самого, что с завидным упорством хочется отрицать. Его больная любовь равносильна пытке. Нет, это не любовь. Одержимость. Боль в саднящих руках меркнет — в сотый раз за бесконечно долгую ночь клеймят губы, вгрызаются в них, ненасытно вбирают капли, похожие по образу и подобию на лепестки роз. Так кровь воспринимают искажённым мировосприятием пустых, ничтожных в своём бездушии бледно-голубых глаз, что смотрят в раскосые, почти змеиные — хитрые и надменные, светящиеся слабыми ночными огоньками — влага копится над веком, путается в ресницах, но потухнуть не позволяет. Двое смотрят друг на друга долго, не моргая, постепенно цепенеют. Кто первый заплатит по счетам? В блёклых отсветах луны и фонарей на стенах, которые являют собой далёкий, но неопровержимый никакими верёвками и цепями отклик свободы, среди склер, сверкающих от этих бликов и не пущенных наружу слёз, вновь зарождается пламя — пепел льётся по щекам, размазывает аккуратные стрелки, а стремительно краснеющие глаза полыхают всё сильнее. Полыхают, как полагается — нестерпимо алым. Харучиё знает, это — цвет силы. Цвет агрессии и защиты. Цвет благородных роз. Даже сейчас Хаджиме не сдаётся и отчаянно борется с опустошённым и безнадёжным. С отвратительным. Он никогда не уступит тому, кто чувствует ароматный бархат свежих летних бутонов на вкусовых рецепторах. Хаджиме безразлично, что испытывает тот, кто измывается над беспомощной жертвой — мурчит вслух от удовольствия и нагло ластится к связанным рукам, словно просит ласки. Хаджиме безразлично, каковы причины, ведь главное — следствие. Находящиеся на пределе нервы снова дёргают верёвку, а тело сковывает новый всплеск боли, более резкий и сильный, чем предыдущие. Ори что есть силы — никто не услышит, поэтому приходится терпеть, заливаясь слезами от злобы, раздирающей изнутри. Злоба — единственное, что придаёт сил и не позволяет осыпаться прахом сиюминутно. Хотя, прах может ускользнуть из цепких пальцев, в отличие от более твёрдой материи. — Зачем это всё? — скорее риторический вопрос вырывается изо рта Коко, с трудом сдерживающего всхлипы. Испепеляет брезгливым взглядом исподлобья. Нельзя показывать слабость. Сжёг бы здесь всё дотла, если бы мог. Санзу такой безобразный, неестественный. Не человек — ходячая патология. Одна из сотен тысяч опухолей на теле человечества. Киста, которую необходимо вырезать скальпелем, чтобы избавиться. Вонзить в кадык, заткнуть поглубже, заставив давиться собственной кровью. — Ненавижу, — в дрожащем, хриплом голосе Коко сквозят другие, более резкие и смелые слова. Смысл ясен без иных дополнений. Харучиё опускает свои пышные ресницы, щекочет ими скулы. Он уверен — были бы настоящими шипы на коже, которой он сейчас касается — проткнули бы веки насквозь без грамма сожаления. Забрались бы глубоко, до самых зрительных нервов, вырвали из груди отчаянный крик, запертый за семью замками. Харучиё непоколебимо уверен — позволил бы этому случиться. Лишиться глаз для него — не так уж и страшно. По-настоящему страшно — сгнить заживо, ежедневно бинтуя руки, покрытые трофическими язвами. Свободного места на сгибах не осталось — исколото всё, истощено иглами со смертью, дарующими недолгое успокоение. Он никому не покажет и не скажет. Длинные широкие рукава скроют всё, прикажут дрожащей от ломки кисти с застывшим в ней шприцем перейти на бёдра, и те в скором времени повторят судьбу синих вен на предплечьях — почернеют, заболят так, что вновь придётся выть от боли, глотая таблетки. Тромбы появятся везде и вскоре доберутся до сердца. Жить-то хочется, как ни отрицай. Блёклые глаза распахиваются, смотрят с со слабыми проблесками веры. Даже не моргают — упускать её нельзя. — Спасёшь меня? Агонизирующий, израненный безумец в ожидании ответа блуждает руками по впалому животу, судорожно дыша. Коко беспокойно содрогается, когда костлявые, сильные пальцы скользят по покрытому холодной испариной телу, ведут выше, щекочут мерзко — точно склизские черви копошатся. Хочется сломать их, разорвать. Выгнуть до хруста или скрутить в узел. Облить бензином и поджечь, чтобы навсегда избавить себя от их присутствия. Всё, что угодно — лишь бы никогда больше не дёрнулись в его сторону. — Спаси меня, Коко. Ладони в исступлении продолжают прикасаться к рёбрам, медленно продвигаются к идеальному — мягкому и нежному, без единого изъяна. Зрачки мечутся по ровному вырезу, оголяющему выпирающие ключицы и укрывающему то самое, что находится чуть ниже. В мыслях — в темноте не разглядеть — чуть розоватые, небольшие, с восхитительным ареолом. Наверняка красиво — аж до мурашек. Но больно — каждый миллиметр бархатистой кожи кипит и колется, отторгая его ладони. Они всё равно добираются до желаемого, но разочарованно чувствуют лишь ненависть, жаром исходящую от утончённого тела, безвольно лежащего под ним — верёвками опутаны не только запястья, но и худощавые щиколотки, едва прикрытые тонкой тканью. Она такая же алая, как лепестки на губах и шее. — Я никому не нужен, — словно жалуется на жизнь Харучиё, устремляя безумный взгляд куда-то в потолок. Переводит зрачки на светлую голову, скользит по волосам. Хотелось бы быть нужным именно тебе. Неожиданно гадкий холод рук появляется на бёдрах, лезет сквозь одежду — мгновенно прошибает холодок. Изморозь двигается к низу позвоночника, но распространяется по всему телу, заставляя волосы встать дыбом. Брови ошарашенно изгибаются от осознания и ползут вверх, создавая на гладком лбу глубокие борозды. Ему не идёт такое выражение лица. Паника нарастает. Коко с усилием пытается хотя бы коленки к груди поджать, вырывается пуще прежнего, сдавленно рыча. Плевать уже, если вывихнет суставы или сломает себе что-то в попытках освободиться. Чуть успокоившись — выброс адреналина оставил после себя лишь пустоту — замирает и с нечитаемым выражением обращает взор на Харучиё. Немой вопрос стоит в угрюмых, сияющих ненавистью сильнее любого пожара глазах. Неужели то самое? Обоих пробивает дрожь — одному до чёртиков отвратительно от осознания, другому — больно от такой реакции. — …Надеюсь, ты скоро сгниёшь, — гневно выплёвывает Хаджиме, искажая свои прекрасные губы в язвительной — точно как струпья на руках розоволосого, усмешке, и перестаёт трепыхаться, обретая прежнюю твёрдость в голосе. — Могу только этому поспособствовать. Санзу искренне удивлён ответу, неожиданно произнесённому вслух. Отстраняется, склоняет голову набок, думая, что же ему делать. В груди неприятно покалывает. Словно роза вонзает свои иглы и режет ими внутренние органы. Когда шипы забрались так глубоко? — Обидно, — безразлично выдавливает, наконец. Заново приближается, останавливается напротив, опускает голодный взор на алые лепестки на губах, почти раздосадованно цокает языком и глядит — уже выше, и уже с осуждением — дескать, лучше бы молчал. Коконой жмурится — действительно, лучше бы молчал. Только причина для молчания у них абсолютно разная. Санзу бы сам додумал. Удачно обмануться гораздо легче, чем слышать горькую правду. Тихий смех разносится эхом по комнате, тонет где-то на стыках перекрытий, остатки прячутся под кровать, оседая внизу очередным слоем пыли — эмоции Харучиё рвутся наружу. — Нет-нет, мне оч-ч-чень о-бид-но, — с напускным равнодушием повторяет фразу, чуть видоизменив её, тяжело вздыхает и делает резкий выпад вперёд. Влажная от волнения ладонь с силой зажимает рот. Коконой протестующе мычит — по руке пробегает слабая вибрация, от которой за мгновение появляются фантомные боли. Нервные окончания давно страдают ими. Сам убедил себя, что бледная, розоватая лишь в некоторых местах кожа покрыта невидимыми колючими наростами. Санзу едва корчится, морщит нос — от кончиков грубых подушечек и до ослабевшего, но по-прежнему мощного плеча, руку сводит судорогой. Пальцы дёргаются, жёстко сжимают худые, шелковистые щёки, однако снова чувствуют лишь резь по эпителию. Спасения не будет. Будет лишь презрение. — Твоя помощь здесь не потребуется, — огрызается и начинает заливисто смеяться, чуть подрагивая — резь с руки пробирается глубже, в само подсознание. Быстро замолкает, меняясь в лице, и совершенно серьёзно добавляет. — Я сам всё сделаю, не переживай. Ладонь исчезает и Коконой не успевает даже опомниться, как его беспомощное тело уже окунают в ледяную воду — шероховатые, мокрые поцелуи почти любовно утешают, сминают собой сочащуюся жизнью нижнюю губу, зализывают ранки на ней, извиняясь за полную эгоизма алчность, как будто уступают в неравной по физической силе борьбе. Вслух произнести два простых слова — табу. Показать действиями — пожалуйста. В довершение извинениям искусанные губы розоволосого осторожно касаются бархатистых, чуть впалых щёк — страшатся шипов, выжигают клеймом опротивившие обоим присутствующим солёные дорожки, ведут вверх — почти до ресниц, с поистине детским любопытством пробуя на вкус слёзы. Как плачут цветы? Оказывается, неприятно — не слабая соль, а едкая горечь на языке, которой хочется удавиться от досады. В воспалённом греховной одержимостью разуме всё рисовалось куда красивее и ярче, будоражило нутро томительным, но беспредельно праздным ожиданием, рокотом разносившимся по оскорблённым чертовски дерзкой немилостью своего аленького цветочка венам и артериям. — Тебе не идёт плакать, — одними губами молвит Санзу, опускаясь на грудь Коко, закрывает глаза, шумно вдыхая головокружительный запах. Коко пахнет стремлением жить, бесконечной силой духа. Коко пахнет весенним ветром, дарующим спасение всем, кто не успел замёрзнуть за долгую зиму. Коко пахнет розами. Полежав немного под неровное сердцебиение, приподнимает голову, смотрит снизу вверх, предавая себя огню. Пытается сказать что-то — слова не выходят наружу, застревая теми самыми шипами где-то в глотке. Встречает взгляд, полный омерзения. Хочешь — уничтожь. Тебе даже не нужно прилагать усилий. Снизошедший до мятых, пропитанных табачным дымом перин на скрипучей постели, Коконой выглядит нереально, божественно. Белые волосы, почти белая кожа, алые, разбитые губы и чёрно-красные длинные стрелки у чудесных разрезов глаз, часть которых стёрлась от слёз, пролитых из-за него, Санзу. Последнее омрачает больше всего. Если видеть его слёзы, то лишь вкупе с улыбкой. Розам непростительно грустить и клонить вниз свои бутоны. Рот мгновенно вытягивается в тонкую горизонтальную линию, обрамлённую уродливыми симметричными следами от былых разрезов — не от шипов, а от лезвия ножа. Нежданно робеет, виновато опуская уголки вниз — осознаёт, насколько заигрался. Жадность всё портит. Но так хочется прибрать к рукам и не отдавать никому. — Меня ненавидишь, но перед Раном и Риндо раздвигаешь ноги, — ревнуя того, кто ему не будет принадлежать никогда, хмурится Харучиё, с силой дёргая за связанные руки. Слышит рык, полный враждебности. — Думаешь, никто не слышит твоих стонов, когда они трахают тебя в своём кабинете? — нервно смеётся, едва касаясь ледяными губами ключицы. Молчание. Даже такая неприкрытая попытка поиздеваться совершенно не задевает всполохи огня в глазах, не тушит их и даже не заглушает. Скорее, наоборот — разжигает больше. Дрожащие руки медленно, словно в гипнотическом трансе или своеобразной молитве стягивают лишнюю ткань — трещат по швам стяжки и нити, распадаются на атомы. Харучиё весь в предвкушении — глаза горят, но совсем иначе. Они будто тлеют, готовясь испустить дух, обратившись серым пеплом. Слишком медленно. Нужно быстрее. Неторопливые касания превращаются в грубые рывки. — Не обессудь, — бессовестно пожимает плечами Санзу, отбрасывая в сторону лишнее — драные тряпки, дешёвая упаковка, скрывавшая за собой молодой, полной жизненной силы бутон. Разрывает оставшееся, ненадолго замирает, чаруясь красотой чудесных изгибов тела, тонкими, почти девчачьими ножками, такой же тонкой, идеальной талией — ни одной резкой детали, которая омрачала бы внешний вид. — Тварь, — прекрасные глаза полны решимости, желания убить. Харучиё внутренне радуется, что решил не развязывать упаковку до конца и оставил ленты на месте. Иначе бы уже не дышал, не успев вдоволь насладиться тем, о чём так долго мечтал, пребывая в безумных делириях. — Спаси меня, Коко, — повторяет, как мантру, припадая к мягкому животу шероховатыми губами. Кусает, оставляя следы — должно же хоть что-то остаться, пусть на несколько дней, пусть как призрачное напоминание. Пусть. Сверху слышатся отчаянные всхлипы. — Не плачь, всё не так страшно, как кажется, — неумело утешает Санзу, спускаясь ниже. Горит всё тело — язвы под бинтами раскрываются и трутся о марлю или внутреннее отторжение самого себя — неизвестно. Возможно, его жалят шипы, заставляя давиться кровью от внутреннего кровотечения. — Коко, всё скоро закончится, потерпи. Утешь. Согрей меня в первый и последний раз, — с долей сожаления просит перед тем, как сомкнуть губы на самом сокровенном. Вылизывает долго, старательно, двигает головой вверх-вниз, надеясь, что дождётся хоть какой-то реакции, пусть даже самой слабой. Её, к несчастью для обоих, не происходит. Поднимает взор, выпуская изо рта влажную, осквернённую им часть тела, с разочарованием обнаруживая вместо удовлетворения и желания всё то же презрение. — Жаль, — закидывает связанные ноги на плечо, расстёгивая ширинку. Хищно улыбается. — Рекомендую расслабиться и отпустить ситуацию, раз уж всё настолько плохо. Коконой не умоляет остановиться, не кричит и не пытается отбиться. Просто молчит, играя желваками, и глядит уже без грамма страха и безысходности. Стоит признать — он сильнее, даже когда не может драться. Проникает внутрь резким, грубым рывком, даже не растягивая. Сам же обещал сделать всё побыстрее. По барабанным перепонкам ударяет слабый, болезненный крик, а Санзу всё ухмыляется, входит до основания — голос у Хаджиме во время секса, что надо. — Все розы попадают в ад, — отстранённо замечает Харучиё, вонзаясь зубами в нежную кожу на голени, страстно целует, слизывая выступившую кровь. Сладкая. Хочет верить — после он оставит одно большое клеймо на благородном теле. Никто после не посмеет прикоснуться. Никогда. Харучиё не останавливается, двигается отрывисто, рыча от наслаждения, не отрывает взора от беззвучно рыдающего Коко, который заранее решил, что намеренно больше не проронит ни всхлипа, ни стона. Подводка окончательно растеклась по бледным щекам, образовав на них контрастные узоры. Подбородок мелко потряхивает в такт толчкам — упрямо держится, чтобы не кричать. Прекрасен. Зубы вонзаются сквозь шипы вновь, глушат одинокие стоны Санзу, вдалбливающегося в безвольное тело сильными, плавными движениями. Иногда замедляется, но только для того, чтобы оттянуть стремительно подступавший оргазм. Чувствует тёплые капли на лобке, собирает их пальцами, ласково размазывая о бёдра Коко. — Это твоё, малыш, — умирая от осознания своего всевластия, шепчет сквозь собственные стоны Санзу, и облизывает остатки, чтобы сохранить в себе пару лишних лепестков. Пока это возможно. До самого конца. Коконой, наконец, сдаётся, хнычет вслух — наказ о молчании, данный самому себе приходится нарушить. Слишком страшно. Слишком мерзко. Он уже давно не ощущает ничего ниже пояса — подсознание отключило эту часть тела, решило хоть немного уберечь несчастного, раз другого выхода нет. Веки опускаются — лишь бы не видеть. Лишь бы выстроить хоть какую-то защиту, отвлекаясь на ноющие под натиском верёвок запястья, на которых наверняка после сегодняшнего надолго останутся шрамы. — Мне больно видеть твои слёзы. Кажется, ещё немного надавить, ещё раз клеймить, нещадно выковывая под себя — стебель бледного прекрасного тела сломается, увянет, померкнув за пару часов. Любоваться, пусть и отстранённо, издалека, уже будет нечем. Хотя ему уже и не нужно. Достаточно намучив безоговорочно подчинённое тело под собой, Харучиё с громким стоном кончает, не вынимая, делает ещё несколько грубых движений бёдрами, словно пытается затолкнуть поглубже, и медленно выходит, отпуская дрожащие ноги. К воющему навзрыд Хаджиме, к его ужасу, быстро возвращаются чувства, и он тонет в унизительной боли, ощущая, как изнутри медленно вытекает что-то горячее, мерзкое, как и он сам сейчас. Пачкает израненные ноги, заливает грязную простынь, обжигает осознанием произошедшего настрадавшуюся за сегодняшнюю ночь душу. Он наверняка выглядит так жалко со стороны, так убого — весь в слезах, сломленный, связанный. Ничтожный. Хочется проснуться — вдруг это всё лишь кошмарный сон. Вдруг он задремлет и очнётся у себя дома. Незапятнанный, окружённый вниманием и заботой Хайтани, как было до этого. Примут ли они его такого? Не уверен. Единственное, в чём уверен всё так же — оправится, переживёт. Как скоро — неизвестно. — Тебе бы поспать, — застегнув брюки, Харучиё присаживается на край кровати, поближе к парню. Гладит грязными руками по волосам, будто убаюкивает. Будто бы сожалеет и заботится. Коко не дёргает головой. Он равнодушен и абсолютно опустошён. Он абстрагирован от этой реальности. Остекленквшие, но не потухшие глаза сверлят взглядом потолок, пока из них всё так же катятся солёные капли, не давая высохнуть влажным дорожкам. Он где-то далеко, в светлых воспоминаниях. Он слабо, обессиленно приподнимает уголки губ, сочащихся кровью. Он не сгинет, даже оказавшись в аду. — Закрой глазки, — мерзкие губы больше не пытаются коснуться его, лишь тихо шепчут над ухом, мешая прокручивать в голове счастливые улыбки. — Всё закончилось, поспи. Это последнее, чему подчинится Коко. — Мне непозволительно любить тебя, — слышит сквозь сон знакомый голос где-то в отдалении. Пришло время платить по счетам.

***

Хаджиме с трудом размыкает глаза, опухшие от слёз, пролитых за ночь. Он не знает, что продолжал плакать и дрожать даже во сне. Он не знает, где сейчас находится Санзу, но отстранённо подмечает — в квартире, куда притащил его этот ублюдок, предварительно усыпив хлороформом, подозрительно тихо. Из окна, сквозь облака и мутные стёкла, в комнату проникает слабый солнечный свет. Уже утро, да? Над ухом надсадно орёт знакомый рингтон. Тянется к источнику звука рукой, с удивлением обнаруживая, что полностью развязан и укрыт чистым одеялом. Запястья, обнаженные в некоторых местах до мяса, нестерпимо саднят. Сквозь боль подрывается с кровати, шипит, сдерживая желание зарыдать вновь — вспоминает произошедшее. Обессиленно ложится обратно, машинально поднимая трубку. На том конце — взволнованный голос Риндо. Почти кричит, что они с Раном искали его всю ночь, с ног сбились, даже местоположение отследить не могли никак по номеру. Коко не выдерживает, слыша дрожь на том конце динамика. Рассказывает всё подчистую, захлёбываясь в слезах. Заикается — подкралась истерика. Утаить всё равно не вышло бы. Вместо отвращения, к встрече с которым морально успел себя подготовить ещё ночью, слышит ярость, не относящуюся к нему. К разговору подключается Ран — очевидно, он всё это время был на громкой связи. С поразительной выдержкой просит скинуть геолокацию, твёрдо заверяя, что они сейчас приедут и заберут его. На душе становится чуть легче. Риндо не сбрасывает звонок, пока они едут — поддерживает ненавязчивую беседу, стараясь отвлечь от тягостных мыслей. Коко отдалённо слышит, как ругается сквозь зубы Ран, клянётся открутить голову розоволосому психопату, утопить его в кислоте, забить насмерть ногами. Розе не дадут погибнуть, её вытащат из ада. Кажется, Харучиё это понимал. Вопрос вновь возникает сам собой — где находится он сейчас? В квартире? Или вышел и скоро вернётся? Коконой обеспокоенно просит Хайтани быть осторожными. На негнущихся ногах сползает с постели, вновь сдерживает слёзы — нельзя сдаваться. Приходится передвигаться почти ползком, крепко стиснув зубы. Невыносимо холодно и больно. Добраться до приоткрытой двери в спальню — настоящий квест, хоть и выдержать тянущую живот и конечности резь легче, когда тебя морально поддерживают, хоть и умоляют не двигаться и оставаться на месте. В квартире пусто. Хаджиме ложится прямо на пол, не двигаясь, слушает нервные реплики Риндо. Страшно. Через какое-то время — на часы не смотрел, дверь с грохотом выбивают с ноги. Как Хайтани нашли нужную квартиру — непонятно. Ухмыляется, не теряя попыток позитивно мыслить. Хорошо, если они по ошибке в чужой дом до этого не вломились. Коко аккуратно подхватывают на руки, крепко прижимают к себе, и он с готовностью льнёт в ответ, наплевав на то, что ему невыносимо больно. Становится тепло. Наконец, можно отключиться окончательно и выдохнуть. Он выдержал.

***

Приходит в себя уже в палате. В нос ударяет запах хлорки и медикаментов. Рядом напряжённо сидят двое, синхронно наблюдают за каждым движением парня — вдруг что случится. — Коко… — увидев, как тот ворочается на больничной койке, негромко зовёт Ран, тут же пересаживается к нему, ласково приобнимая. — Всё будет хорошо, — гладит по волосам, успокаивая. — Санзу… — замолкает, подбирая правильные слова. Слишком долго медлит с ответом. — …Разбился. Сегодня, ранним утром, — заканчивает вместо него Риндо, складывая руки перед лицом в замок. — Судя по видео с дорожных камер, что показывали в новостях, намеренно выехал на своём байке на встречную полосу, — негромко хлопает в ладоши, как бы наглядно показывая произошедшее. — Лобовое столкновение на большой скорости. Тут без шансов. Умер на месте. Последние слова обливают Коко ледяной водой. Он удивлённо поворачивает голову на Хайтани, не веря своим ушам. — Что?.. — отрешённо переспрашивает сам у себя, вспоминая то, что ему говорил Харучиё сегодняшней ночью. Внутри всё холодеет в который раз за эти сутки. Спасти просил, значит. Нервно смеётся, закрывая лицо забинтованными руками, а затем начинает тихо плакать вновь. — Тише-тише, всё хорошо, — старший Хайтани касается губами макушки, боясь трогать тело — раны и синяки повсюду. — Мы понимаем, что тебе очень плохо сейчас, — соглашается с братом младший, присаживаясь у Коко в ногах. — Что бы ни произошло — мы всегда с тобой. Не бойся ничего. Хаджиме в ответ лишь истерично смеётся — почему-то легче от услышанной новости не становится.