幕间休息 / Антракт

Сириус и Ремус, прислонившись к стене, сидели на полу плечом к плечу, согнув колени. Но это было в самом конце. В начале же… Ремус лежал, свернувшись калачиком, в углу гостиной. Из-за темноты он ничего не видел, а тишину нарушали только шум дыхания и времени, что бежали по комнате, словно неупокоенные призраки. В отличие от мягкой кровати, на которой Лунатика всегда мучила бессонница, пол — холодный и твёрдый — дарил ему спокойствие. Его глаза ещё не привыкли к темноте. Он просто сидел и ждал наступления рассвета — и это совершенно не было для него шагом навстречу к безумию. Подобное поведение вообще можно было смело оправдать тем, что с людьми на войне происходило всякое и порой они творили сумасшедшие вещи, которым всё равно в итоге находилось объяснение. Для Люпина же это было чем-то вроде вновь обретённого чувства контроля, которое хоть и было практически уничтожено войной, но всё равно проявлялось в его поведении. Да и к тому же он только что пережил ссору. Или, другими словами, сейчас он переводил дух после очередного конфликта и набирался сил перед следующим. Темнота для Ремуса была самым привычным местом для того, чтобы, погрузившись в медитацию, вглядываться в обрывки воспоминаний, мелькающие перед глазами. …На улице ревут мотоциклы; прямо на него мчатся яркие, как звёзды на небе, автомобильные фары; мимо проносится бродячая собака, обнюхивая территорию вокруг. Пока на землю не опускается ночь, профиль Блэка, стоящего у окна на третьем этаже, ещё различим, но в конце концов очертания его лица сливаются с прекрасной синевой вечернего неба. Это настолько красиво, что даже вызывает отчаяние и страх. Целуя, Ремус обхватывает его руками и убеждается, что перед ним именно Сириус, а не кто-то другой. Но лицо всё равно кажется до странного незнакомым…

***

Пожиратели смерти вторглись в их жизнь и разрушили её. Они были буквально на каждом шагу. Складывалось такое ощущение, что у Волдеморта повсюду имелись свои люди — в том числе и в Ордене Феникса, — которые шпионили за Сопротивлением, подслушивали конфиденциальную информацию и знали все кодовые слова. Ремус упирался затылком в стену, хаотично прокручивая в голове моменты недавней ссоры. — …ты изменился… — …ты тоже изменился… — …мы раньше были другими… — …я помню… — …это не Хогвартс… — …что произошло… — …я не могу понять… — …ты должен быть рад, что я ещё готов спорить с тобой… Молчание. Грохот. У Сириуса ответной реакцией на страх всегда был гнев. У Ремуса же в таких случаях всегда немело лицо. — Лунатик, — это прозвище прозвучало из уст Бродяги непривычно едко и обжигающе. — Если ты такой способный, проваливай из моего дома. Дом, в котором они жили, не принадлежал никому из них, однако Блэк оплатил аренду за три месяца и теперь нашёл повод напомнить об этом. Они так хорошо выучили пороки друг друга, что с трудом могли их выносить. Вот и Люпин прекрасно осознавал, что это было излюбленным приёмом Сириуса во время ссор — превращать всё, что попадалось под руку, в оружие, подобно безумному азартному игроку, для которого всё становилось ставкой. — Надоело, наконец, быть спасателем? — Лунатик поднял голову. Он пристально смотрел на Блэка, буквально заставляя себя не отводить взгляда; это было единственным, что он сейчас мог сделать. — Приди в себя, это ты умолял меня переехать к тебе. Сириус и Ремус больше не были вместе. Если подумать, они должны были расстаться давным-давно, поскольку между ними не оставалось ничего, что могло бы их связывать. После выпуска из Хогвартса — так уж точно. После окончания школы общение Бродяги и Лунатика свелось к минимуму: они практически не поддерживали связь, разве что обменивались письмами и встречались на собраниях Ордена Феникса. Их дружба сошла на нет в основном из-за Ремуса, который постоянно умалчивал о своих проблемах, не в силах отделаться от навязчивой идеи, что своими просьбами о помощи лишь будет всем досаждать. И так продолжалось до тех пор, пока Сириус вновь не протянул ему руку навстречу. Сейчас же Блэк, запрокинув голову, дико расхохотался, доведённый практически до истерики. Ремусу хотелось оттолкнуть его и в то же время прижать к себе. Конечно же, они продолжили спорить; по мере их ссоры грубостей, которые произносил Сириус, становилось всё больше и больше; желая ужалить любимого человека сильнее, Блэк абсолютно не скупился на слова. И Люпин, прекрасно понимая это, не обращал никакого внимания на его гнев. Да и злость Сириуса тоже переставала иметь хоть какое-то значение, потому что Ремус отлично знал — она была направлена не на него. В этой ссоре Лунатик, естественно, проиграл, ведь за каждой его язвительной фразой скрывалась паника. Он хорошо осознавал: что бы ни случилось, он всё равно не сможет ненавидеть Блэка. Да это даже ненавистью в полной мере сложно было бы назвать. Ремусу невероятно хотелось исчезнуть.

***

Молчание между ними лилось рекою. А тот грохот, с которым Сириус захлопнул дверь комнаты спустя какое-то время, стал своеобразным завершением дня. Лунатик тоже направился в сторону двери, чтобы выйти на улицу, но ещё до того, как дёрнул ручку, внезапно понял, что придётся остаться. В первую очередь уйти так легко не получится из-за многочисленных защитных заклинаний, наложенных им и Сириусом. К тому же Джеймс и Лили сейчас занимались переездом, а Питер… Питер куда-то пропал. И, наконец, если он, Ремус, всё же решит куда-нибудь аппарировать, то ему обязательно придётся доказывать, что это на самом деле он, а не Пожиратель смерти под Оборотным. У Люпина не было сил разбираться со всеми этими проблемами. У него было мало друзей, к которым он мог бы пойти, а скитаться по улицам глубокой ночью член Орден Феникса вряд ли мог себе позволить. В конце концов Люпин просто отошёл от двери. Он задыхался, стоя на лестнице и прижимаясь подбородком к стене. Его дыхание было резким, колючим. Ключ от двери в руке врезался в ладонь. Ремус хотел его выбросить. Четверть часа спустя — ровно в девять вечера — соседка сверху, по обыкновению, начала играть на пианино. Она исполняла произведения Байера. Ремусу казалось, что Вселенная — бесчувственная сука. Его жизнь, возможно, рухнула. Безжалостно и несправедливо. Однако это никоим образом не повлияло на окружающий мир: он неумолимо нёсся вперёд, не обращая внимания на то, открыта ли чья-то дверь или же нет.

***

Ремус Люпин лежал на полу. Из коридора раздались шаги. Лёгкие, медленные, осторожные. Ремус крепче сжал древко. Главное правило во время войны — навсегда запомнить, что при себе нужно иметь волшебную палочку. Однако наложенные на дом защитные заклинания действовали безотказно. Поэтому единственным человеком, кто мог обойти журнальный столик и приблизиться к Люпину, был Сириус. Блэк, едва не свалив стопку старых книг Ремуса, плавно опустился рядом с ним и спросил: — И что ты теперь собираешься сделать? Слова словно застряли у Ремуса в горле. Он почувствовал себя ничтожной горсткой пепла. — Можешь хотя бы раз оставить меня в покое? Лунатик наверняка задавал этот вопрос и раньше — потому что сейчас он мог предугадать ответ Сириуса. — Лучше скажи, когда ты меня отпустишь. Ни разговоры, ни игнорирование друг друга больше не помогали решить их проблемы. Скованные собственными страхами, они не могли открыть друг другу душу — и лишь постоянно ссорились. Когда что-то глубоко внутри человека тревожит его, то ссора становится уже не разовым действием, а скорее перманентным состоянием — либо спящим, либо же бодрствующим. Любые мелочи, даже самые бесполезные и малозначительные вещи, становятся моментальным триггером. Поводом выплеснуть эмоции и свести старые счёты. Ссоры с Сириусом же всегда имели два исхода: Ремус либо просто терял дар речи, либо срывал голос в постели Блэка. Но в этот раз, возможно, всё будет по-другому. — Прости, — наконец, прошептал Сириус, — но ты же знаешь, я люблю тебя. Неважно, сколько сантиметров здравомыслия разделяло их — любое расстояние всё равно оказывалось бессильным против бушующих между ними проклятых чувств. Это и являлось самым страшным — что любовь, спокойная, нежная, неудержимая, поражала так же быстро и внезапно, как и Убивающее заклятье. Ремус по-прежнему чувствовал горечь, но по-прежнему не мог отвергнуть Сириуса. Люпин глубоко вздохнул и вновь открыл рот, понимая, что каждое слово, которое он скажет, невероятно важно — но всё равно ни на что не повлияет. Говорить о любви так же непринуждённо, как о погоде, для Ремуса было невероятно трудно. — Я тоже, — тихо сказал он. — Мир? — спросил Сириус, но это прозвучало так решительно и категорично, что скорее напоминало утверждение, нежели вопрос. Ремус нечленораздельно произнёс что-то среднее между «да» и «нет», а затем, опершись на левую руку, медленно — невыносимо медленно — наклонился к Блэку. Он положил голову к нему на плечо и закрыл глаза. Тот странно вздрогнул и, не проронив ни слова, повернулся к Лунатику лицом и поцеловал его в волосы. Они, словно два маленьких упрямых камня, ещё долго сидели в углу. Завтра, подумал Ремус. Я уйду на рассвете.