Дивные чувства в грудной клети

Пальцы Франции, длинные и изящные — они прекраснее полумесяца, что воцаряется на необозримом ночном небе, — сжались от бессилия на картине — увы, невозможно было ухватить ими портрет девы. Мужчина, как бы сердечно того не желал, не мог ухватиться за неё… — Жанна… — пробормотал он еле слышно, ногтями, затмевающими своей белизной ладони, царапая нарисованное лицо. Грустный лик Франции, словно подёрнутое тучей, стало беспрестанно вглядываться в неё. Он каждый раз терял голос, рисуя или глядя на Жанетту, которую посмел запечатлить на холсте, а вместе с тем уподоблялся растроенной лютне, сгорая от сих любовных мук. Говоря честно, Бонфуа даже по прошествию стольких веков не может налюбоваться дикой и своенравной Девой, в особенности её ликом, что как белые лилии на ветру. Потому чудесные и простые черты лица девицы Франция наделил лунной прелестью, окружённую ярким и благоденственным светом — частенько была холодна с ним. Не угодно Богу, чтобы страна сваталась к человеку, а он посмел такое сотворить, вот только быстро был отвергнут; она сказала тогда, грозно глядя на него: «Я дала обеты целомудрия и безбрачия, Франция». Помнилось, как что-то рухнуло внутри после тяжеловесных слов и как подушечкой пальца пробовала острие своего меча, стараясь не смотреть на страну. А потом он искал её останки в Сене, рыдая и проклиная свою бессмертную жизнь, которая мешала уподобиться дражайшей возлюбленной — умереть… Безмолвствует Франция, тая ото всех своё горе, и всему виной разлука с милой голубкой, кажется, что вскоре погибнет и он. Но вместо смерти Бонфуа вновь склоняет голову пред Жанной, прислоняясь после холодным лбом к нарисованному лицу девушки. Она нежно и тепло улыбалась на портрете, что сводило с ума… О, как же теперь была похожа, и всё благодаря встречи с Лизой, которая живо напомнила всё то, что успел позабыть, в особенности голос Девы, что так же звонок, как поёт тетива. — Я не ушёл, ибо люблю… Так сильно люблю, что эта боль сжимает в тисках моё сердце… Горькое горе приникло тогда в душу, стоило узреть взгляд, не пылающий ответной любви, вот только к концу «экскурсии» взор небесных глаз смущённо на него глядел. Лиза всё-таки влюбилась в обречённого; она его наречённая с 15 века. Бонфуа вдруг с нежностью провёл пальцами по портрету, грустно улыбнувшись. «Ты причина моих горчайших бед».