Чабрец

"Чабрец" – единственное слово на странице, которое еще можно разобрать. Написанное крупными, широкими буквами рядом с большим серым квадратом, видимо, некогда бывшим изображением этого самого "чабреца". Ветхие тонкие листы с желтоватыми уголками и размытыми, нечеткими строчками внутри жесткой, влажной обложки неопределимого цвета. Наследие предков, часть многовековой истории этого мира. Ненужная и испорченная, прямо как и сам этот мир. В убежище, где я родился и вырос, мы очень ценили книги. Их было совсем немного, но, возможно, как раз от этого их ценность в наших глазах возрастала еще сильней. Я прочитал их все еще до своего пятнадцатилетия. Честно признаться, я не видел никакой разницы между объемными важными фолиантами, повествующими об истории нашего народа, и шаблонными приключенческими романами в пестрых обложках. Для меня были равны и бульварные книжонки, и прикладные науки, и толстенные словари, и религиозные талмуды. Я поглощал книги одну за другой, многого не понимая и многое пропуская, но для меня не было большей радости, чем погрузиться в прошлое человечества. Но потом книги закончились. Вокруг меня всегда было много людей. Все-таки в убежище особо не уединиться. Отец то и дело пытался привлечь меня к своему делу, учил лечить и врачевать, объяснял, как устроено человеческое тело. Джонас постоянно надоедал мне с пневматической винтовкой; с восторгом, неподобающим зрелому мужчине, стрелял по банкам и радтараканам, после чего заставлял меня чистить, разбирать и собирать это псевдооружие. Само собой, я перечитал все книги еще раз. К семнадцати годам я уже понял, что наше теплое общество до отвращения лицемерно. Фанатичная любовь к Смотрителю граничила с такой же фанатичной ненавистью, а за маской свободы и демократии прятался самый настоящий тоталитаризм. Абсолютный контроль за жителями, их действиями и разговорами – вот что на самом деле преподносил нам восхваляемый Смотритель. Тогда все эти мелкие интриги казались такими важными... Непонимание казалось такой большой проблемой. Я даже пару раз думал: "А вдруг на поверхности будет лучше?..", но никогда на самом деле не отважился бы сбежать. Забавная леди, эта Фортуна, не так ли? В ту ночь, когда все пошло кувырком, мне снилось что-то приятное. Как сейчас помню: Амата меня будит, взволнованная и напуганная, с таким неуместным на ее поясе пистолетом, а я улыбаюсь сквозь сон и несу какую-то чушь... То, что произошло потом, походило на ночной кошмар, и я никак не мог поверить в его истинность. Отец в последнее время и вправду был немного странным, но я никак не мог поверить, что он бросил меня. Это не укладывалось в голове. Джонас мертв, Отец исчез, а Смотритель чуть не убил меня. Я помню, как стоял у закрывшейся за мной двери, сжимая в руках тяжелый теплый пистолет, совсем не похожий на мое пневматическое ружье, и мне было ужасно хреново. Прямо передо мной раскинулся целый новый мир, моя новая вселенная, моя новая жизнь. А я все никак не решался в нее шагнуть, боялся шевельнуться и потерять зыбкое душевное равновесие. Да и мир этот совсем не соответствовал моим ожиданиям. Бесцветная голая пустошь, бесконечная и унылая до самого горизонта. Выжженная, отравленная земля, которая больше никогда не принесет плода. Пришедшая мне в голову мысль была настолько же пугающей, насколько поэтичной. Мой старый мир, пусть лживый, пусть насквозь гнилой, но знакомый и уютный, умер для меня в этот самый момент. Мой новый мир, куда я стремился в своих мечтах, был мертв уже несколько столетий. Я долго искал отца. Я все еще ищу его, но, кажется, не приблизился к цели ни на шаг. Я встречал людей, живущих на Пустоши, и мне хотелось пустить себе в голову пулю. Эти люди были такими же, как и земля, по которой они ходили. Дикие, пустые и голодные, голодные по-разному, они искали чего-то, но не могли найти. Они существовали и выживали, как животные, но разучились жить и мечтать. Порой мне бывало настолько тяжело, что я был готов неделями колотить в дверь родного убежища, на коленях умолять Смотрителя впустить меня домой, но... Само собой я этого не делал. Я снова и снова таскался взад-вперед по Пустоши и Вашингтону, пробирался ползком мимо громадных зеленых монстров, пачками глотал Рад-Х, ночевал в заброшенных мертвых зданиях, укрывшись в самых темных уголках. Потом снова вставал и шел куда-то, чувствуя, как с каждым днем становлюсь все больше и больше похож на прочих обитателей этого серого мира. Я научился выживать, научился бороться, но, кажется, потерял себя где-то на просторах разрушенного города. Впрочем, бывали среди однотипных, страшных дней и светлые моменты. Как-то раз я укрывался ночью в ветхом пыльном домишке неподалеку от Тенпенни-Тауэр. Двухэтажная фанерная постройка невероятным образом пережила века войны и запустения, отделавшись лишь вылетевшими из оконных рам стеклами, осевшей крышей и потемневшим фасадом. Некогда этот дом, видимо, принадлежал счастливой многодетной семье, судя по обилию небольших светлых комнаток и разнообразных фоторамок. Хотя на фотографиях невозможно было разобрать лица, мне все равно казалось, что запечатленные на них люди улыбаются. В том доме я случайно забрел в темный и пыльный чуланчик. Крошечное помещение было завалено различной хозяйственной утварью, а противоположную двери стену закрывал покосившийся сборный стеллаж. На этом стеллаже я также случайно (о забавная Леди Удачи) нашел пухлую тетрадь в потертой, отделанной кожей обложке. Тетрадь оказалась дневником девочки по имени Кэти Стюарт, жившей здесь со своими родителями, братьями и сестрами много-много лет назад. Подпорченные временем страницы открывали мне довоенную жизнь такой, какой она была на самом деле. Непоследовательные, скачущие мысли молодой девушки разительно отличались от ладных стереотипных романов, что перепадали мне прежде. Первые записи Кэти Стюарт сделала еще в двенадцатилетнем возрасте, после чего надолго забросила дневник; последние же страницы датировались 2077-ым годом и были полны тревоги и непонимания. Каждое слово, написанное уже семнадцатилетней девушкой кричало о страхе ничего не успеть, вопило о том, как рано ей еще умирать. Эту тетрадь я сохранил, и сейчас она лежит у меня дома. В Мегатонне. Кэти Стюарт невольно рассказала мне о настоящем мире, каким он был до того, как люди его уничтожили. Она писала, как вместе с мамой и старшей сестрой сажала под окнами гортензии, чем бы они ни были. Как в школе ее задирала одноклассница Соня, папа которой был богатым ублюдком. Как первый раз поцеловалась со своим соседом Томом, который был старше ее на пять лет. Она писала о том, как начиналась война. Кэти наверняка знала, что такое "чабрец". Кэти и несколько миллиардов других людей, в одночасье превратившихся в прах. Меня не оставляет ощущение, что в последнюю войну погибли лучшие люди. А в бункерах успели спрятаться только глупцы и мелочные жестокие трусы. Лучшие люди погибли, избежав того ужаса, что ждал всех остальных после падения бомб. А мы, ничтожные потомки великих, вынуждены вечно бродить по погибшей бесплодной земле в поисках чего-то, неизвестного нам самим. Год от года теряя человечность, топя чувства в крови и радиации. Обреченные вечно бороться и выживать, неспособные возродить ничего из нашего счастливого прошлого. Интересно... А долго ли мне еще осталось бродить?..