Сюрприз

      Очередной серый будний день был закончен… для большинства людей, которые приезжая домой видят убранную квартиру, а не бесконечный срач абсолютно везде, где можно. То есть для всех, кроме Кисаки Тетты, который, придя домой, хотел только устало сползти по стене: живя со своим парнем, уже практически женихом, склонным к разбрасыванию вещей где попало, Кисаки привык ежедневно откладывать уборку «на потом», потому что обычно времени просто не хватило. Он буквально просыпался каждое утро и с тяжким вздохом думал «надо будет вечером убраться», а вечером, приезжая с работы, ему банально не хватало сил даже приготовить что-то, не говоря уж об уборке.       Но рано или поздно день икс настанет. И для него этот день — сегодня.       Взяв себя в руки, Тетта сначала привёл себя в порядок, переоделся в домашнее, а затем взглянул на часы: до возвращения Шуджи домой оставалось ещё достаточно времени, убраться он успеет, спасибо уж начальству, что его сегодня отпустили (а точнее уговорили) уехать пораньше, раз уж со своей работой он справился практически сверх плана и у него завтра выходной. Негромко включив достаточно спокойную и ненавязчивую музыку на фон, он стал убираться, время от времени мыча в ритм играющей песни. Всё шло как обычно, пока парень не решил убраться напоследок под кроватью, под которой обычно можно было найти разве что мусор, который поленились донести до мусорки. Но теперь парень был ошарашен внезапной находкой: под кроватью лежала ещё даже не пыльная и довольно крупная коробка.       — Хм, странно, я не помню чтобы мы покупали что-то в такой коробке… Что за сюрпризы, Шуджи? — зачем-то произнёс вслух Кисаки, вертя в руках коробку. Внутри неё что-то будто бы перекатывалось, как-то странно шумело, было очевидно что что-то там точно лежит, но по одним только звукам было сложно угадать содержимое. Хоть он и подозревал, что это какой-то сюрприз или, может быть, будущий подарок от Ханмы, желание заглянуть и узнать, что же там такое, было куда сильнее чем рациональность, требующая оставить коробку в покое и ждать, когда Шуджи сам её преподнесёт. Тем более, может быть, он и планировал, что Кисаки сам её найдёт, стал ли бы он в другом случае прятать её именно под кровать, а не куда-нибудь, скажем, на балкон или в шкаф?       Найдя достаточно весомое оправдание своему желанию заглянуть внутрь, Кисаки вздохнул и открыл коробку, готовый ко всему… кроме того, что он в ней увидел.       Он полагал, что там будет какая-нибудь шмотка, что-нибудь в духе Шуджи или что-то ещё, но уж точно не целый набор игрушек «для взрослых». Кисаки едва не выронил эту коробку, но вовремя взял себя в руки. И только он собрался её убирать, как тут же услышал предательский звук поворачиваемого ключа в входной двери: надо же убираться так долго, чтобы не заметить, как пролетело часа два с половиной, если не три? Первое, что ему пришло в голову сделать, это быстро запихнуть коробку обратно под кровать и тут же встать с пола, зачем-то отряхивая и без того чистую футболку.       — Привет, — произнёс Шуджи, по уже приевшейся привычке подходя к Кисаки и целуя его в губы, — Чё, как день прошёл?       Кисаки хотел что-то ответить, но шок (скорее, от неожиданности, а не от самого содержимого коробки) всё никак не проходил, а в голове так и вертелись мысли об этой чёртовой коробке, которую он открыл как ящик Пандоры. Но, взяв себя в руки, но всё же ответил:       — Нормально, меня уговорили пораньше домой поехать, а завтра выходной.       — О, заебись, у меня тоже, — ответил Шуджи, улыбаясь, — Кстати, я нам еды купил… ты чё такой сам не свой, м?       Кисаки нервно кашлянул и пожал плечами, а потом передумал и решил, что нет уж смысла замалчивать о своей находке, потому что ему будто дьяволёнок на одном плече подсказывал, что опробовать вот прям всё из той коробки хочется. И обычно он бы предпочел умереть, чем в этом признаться, но не в этот раз:       — Да так, нашёл тут кое-что, — он вдруг лукаво улыбнулся и, наклонившись, достал из-под кровати всё ту же самую коробку и открыл её одной рукой, протягивая её Ханме, — Меня вот интересует… чего ж ты раньше не сказал, что приобрёл что-то такое, мм?       Шуджи удивлённо поднял брови, а затем негромко рассмеялся.       — Похоже, ужин у нас сегодня откладывается… — он подходит к Кисаки, который догадывается убрать коробку в сторону, привычно наклоняется к чужим губам и вовлекает в медленный и весьма страстный поцелуй, положив руки на талию. Тот, в свою очередь, охотно на этот поцелуй отвечает, прижимается к чужому телу и не менее привычно заползает вечно холодными руками под его рубашку и усмехается в поцелуй, ощущая, как парень покрывается мурашками и едва заметно содрогается: сколько бы раз Кисаки так не делал, всё равно это точно так же приятно видеть и ощущать, как в первый. Он не замечает, как Шуджи медленно опускает его на кровать, но зато ощущает как с него пытаются снять футболку и охотно поддаётся, только сейчас отрываясь от губ своего парня. Затем и с Шуджи снимает всё лишнее и только после этого его внимание переводится на коробку, вызывая внезапное… волнение и лёгкий страх, всё-таки, раньше они ничего такого не пробовали, исключительно «ваниль», но теперь столько всяких вещей, о способах приминения как минимум половины которых он даже не догадывался. Ханма, к счастью, замечает чужое волнение и мягко улыбается, целуя парня в щёку:       — Не беспокойся, мы можем, мм… прерваться в любой момент, как только тебе станет некомфортно, договорились?       — Я знаю, — он тихо вздохнул, но затем решительно кивнул.       — Стоп-слово?       — Да, помню, «тыква», — Кисаки улыбнулся: он уже и не помнил, когда и как они вообще это придумали, да им оно ещё и не пригодилось ни разу, но иметь его в запасе было полезно. На всякий случай.       Но вот о чём Кисаки не подумал, так это о том, что посреди игрушек, которые сегодня планировал опробовать Шуджи, был ещё и кляп. А с кляпом во рту не то что стоп-слово, вообще что-то сказать затруднительно.       — Если что, — вдруг произнёс Ханма, внезапно серьёзный, — Постучи по мне три раза либо ущипни, окей?       — Погоди, зачем это?       В ответ Ханма только порылся в коробке и достал оттуда красный кляп, мило улыбаясь. По спине Тетты пробежал холодок, но он держался молодцом, потому что и самому было интересно попробовать… наверное, прямо-таки всё, что было в той коробке. Ханма это прекрасно знал и разделял то же желание, так что много времени он терять не стал и первым делом достал из той же коробки небольшой вибратор с каким-то вроде как креплением, и Кисаки быстро понял, как он собирается это использовать и непроизвольно покраснел, уже представляя, как это всё будет происходить и, тем более, ощущаться.       Ханма не спешил, впрочем, пользоваться чем-то из этого, наоборот: он снова потянулся к чужим губам, рукой давя на грудь Кисаки так, чтобы тот лёг на спину. Тетта уже сводил ноги от нахлынувшего на него от собственных мыслей и предвкушения возбуждения, но ему не удавалось это сделать, потому что буквально между его ног находился Ханма, прямо как назло, знает ведь его привычки и повадки, знает, что в таких ситуациях ему ещё больше крышу сносит от собственной беспомощности.       А ведь это было только начало: у Шуджи в планах было практически полностью обездвижить Тетту и «издеваться» над ним, пока сам не будет готов кончить… если повезёт, то, может быть, даже не один раз и не два. Но сам Кисаки об этом знать не мог, так что всё происходящее было для него как бы сюрпризом.       Например, когда Шуджи, вместо того чтобы продолжить поцелуй, внезапно отстранился и стал доставать из той коробки что-то, что Кисаки разглядеть сразу не мог. Если бы Ханма не снял с него очки только что, то он бы увидел, что это две пары наручников. Хотя ему итак пришлось это выяснить, когда его потянули за руки к краям кровати — повезло ещё, что было куда прицепить запястья наручниками, как будто бы Ханма это давно планировал и специально выбрал кровать с прутьями в изголовье, — и зафиксировали руки наручниками. Причём, судя по ощущениям, они были пушистыми. Кисаки даже не удивился, что Ханма выбрал именно такие, это же Ханма…       Не видя практически ничего из-за плохого зрения, парень был готов, что на него в любой момент наденут кляп, или сделают что-то ещё, но вместо этого услышал только, как Ханма куда-то уходит и ему не остается ничего, кроме как лежать и терпеливо ждать, пытаясь сфокусировать зрение на дверном проёме. Впрочем, ему и не нужно ничего фокусировать: силуэт Ханмы ему достаточно виден, так что он даже успокаивается, когда понимает, что тот не решил просто оставить его лежать, прикреплённым к кровати.       Но куда больше насторожил звук зажигалки, и Кисаки, сильно сщурившись, пытается разглядеть, что там Шуджи делает, но тот как назло повернулся к нему спиной, а затем ещё и, убрав в сторону что-то, что держал в своих руках (и зажигалку), повернулся к нему и накинул на глаза какой-то платок и плотно завязал, чтобы тот не подглядывал.       — Что ты делаешь? — наконец спрашивает Кисаки, но в ответ получает только тихое «тсссс» и резко содрогается от внезапного лёгкого жжения на коже в области торса. Которое быстро прошло, а затем внезапно повторилось, но в другом месте, уже на груди. Долго думать не пришлось, чтобы понять, что Шуджи капает на него воском.       И что самое страшное: ощущение неизвестности; незнание, куда капнет воск; что дальше сделает Ханма — ужасно возбуждало и заставляло в нетерпении кусать губы и сдерживать стоны.       — Эй, не сдерживай себя, — резко произнёс Шуджи, сменившись в тоне, — Я хочу слышать твои стоны, Тетта.       Кисаки негромко фыркнул, неожиданно для самого себя осмелел и произнёс: — Заставь меня.       И показушно снова закусил губы, зная, что так обычно ему удавалось сдерживать большую часть стонов. Лучше было бы прикрыть рот рукой, но руки у него были… мягко говоря, заняты. Ханма тихо цыкнул языком и, кажется, усмехнулся. А затем Кисаки снова почувствовал капнувший на него воск и вздрогнул, но не застонал, хотя мог бы. Точно так же выдержал ещё несколько капель, а потом Ханме это банально надоело и он, судя по звукам, убрал свечу в сторону и стал что-то ещё делать. Тетта всё ещё не мог видеть, что конкретно делает его парень, но почувствовал прикосновения к своему члену и от неожиданности по привычке попытался свести ноги, но ему буквально не дали это сделать. Какие-то движения, звук, похожий на «клик», и вдруг парень ощущает несильную вибрацию прямо на головке члена и снова пытается свести ноги, но Шуджи снова его останавливает. Держит за колено и наверняка, сволочь, самодовольно лыбится, глядя как Кисаки изворачивается и изо всех сил пытается не стонать, хотя хочет, неебически сильно хочет. Но держится, зная, что так получит чего ещё побольше…       И действительно ведь получает: Кисаки снова слышит «клик» и внезапно выгибается в спине, не сдерживается и громко выдыхает, но всё ещё не стонет; вертится, всё так же безуспешно пытаясь свести ноги. Сам ещё не понимает, каким образом он ещё держится и умудряется по-прежнему не стонать, хотя то и дело срывается на едва слышный стон откуда-то из горла, тут же подавляемый. Потому что ему хочется ещё больше, ещё сильнее, потому что он уже не помнит, когда им в последний раз удавалось нормально заняться сексом и он чувствовал, что именно сегодня было бы неплохо наверстать упущенное в десятикратном размере. Говоря громко, хотелось просто как дикие трахаться часы напролёт, тая в прикосновениях и объятиях друг друга, но вместо этого Кисаки приходилось не иметь возможности делать ничего, кроме как ёрзать на кровати и давить стоны, что с каждой секундой становилось всё тяжелее и тяжелее. Ещё и словно бы назло Ханма больше не делал ровным счётом ничего, только держал чужие колени и, считай, обездвиживал ещё больше, раз уж связывать пока что не умел.       Но Шуджи не может держаться вечно, видя, как его любимый измывает от возбуждения специально для него, требует большего именно от него, хочет только его одного — от одних этих мыслей Ханма уже был готов взорваться. Наконец-то он решился на следующий шаг:       — Что ж, милый мой, раз ты не хочешь для меня стонать… — Кисаки услышал, как Ханма отпускает его, ослабляя мощность вибратора до минимума, и достаёт что-то ещё. Но не успел он и закусить губу от предвкушения, как Шуджи произнёс: — Будь добр, открой рот.       Ничего не оставалось, кроме как действительно открыть рот и тут же почувствовать на языке и губах что-то круглое. Не нужно было много ума чтобы догадаться, что это был кляп. Теперь не то что говорить, вообще какие-либо звуки, кроме мычания издавать было просто невозможно. Кисаки почувствовал себя куклой: он не мог ни видеть, ни разговаривать, ни двигаться толком, ничего. Только ожидать, что же сделает Ханма, до куда дотронется, войдёт ли наконец?       И входит. Но, к собственному сожалению, не своим членом, а какой-то очередной предварительно смазанной (когда успел?) игрушкой и очевидно издевается над Теттой тем, что у этой игрушки тоже как назло есть режим вибрации, как и у той, что была надета на его головку. Выставляет обе игрушки на среднюю, почти высокую мощность, и вот теперь Тетта сдержаться не может даже при всём желании, неконтролируемо громко стонет в кляп, выгибается в спине так, будто пытается инстинктивно оттолкнуться от Шуджи. Глубоко дышит через нос, ощущая, как по подбородку текут собственные слюни — ах да, с кляпом во рту еще и глотать сложно, — бессовестно стонет, а Ханма подливает масла в огонь, произнося лукаво и будто бы пробуя на вкус каждый слог:       — Хороший мальчик, правильно, стони для меня.       Кисаки в ответ только что-то мычит и ещё больше изводится: кончить хочет безумно, а не может, пока на нём эта игрушка, которая не только вибрирует, а ещё и до боли сжимает головку, не позволяя кончить без разрешения Ханмы. Так что приходится едва ли не захлёбываться в стонах, сжимать в руках прутья кровати — не так уж и нужны были наручники, Кисаки и сам вцепился в эти прутья так, что двигать руками не мог, — ощущать, как повязка на глазах становится влажной от слёз и пота. А затем внезапное расслабление: Кисаки ощущает, как с его головки снимают злосчастную игрушку и как он может наконец-то кончить, беспомощно стоная и сжимая кончики пальцев на ногах до такой степени, что ноги сводит.       — Не так быстро.       Не успевает Кисаки толком отдышаться (через нос: ртом всё ещё получалось только мычать), как вдруг чувствует как из него вытаскивают вибратор и медленно входят. Оказывается, пока Тетта терял голову от удовольствия, Шуджи надел презерватив и уже достаточно смазал член лубрикантом, только и ожидая, когда появится возможность войти.       Как ни странно, ощущать Ханму в себе куда приятнее, чем эти игрушки. Тот ещё и благосклонно снял с него кляп, оставив только повязку на глазах.       — Обещаешь, что теперь не будешь сдерживаться, мм? — спрашивает Ханма, судя по голосу, улыбаясь.       — Да, — голос Кисаки кажется ему самому каким-то чужим, слишком высоким, дрожащим и непривычно хриплым одновременно.       — Я не услышал тебя, Тетта, говори громче.       — Да, — произносит Тетта уже увереннее, но затем решает поиздеваться над Шуджи и добавляет, — Мой господин.       Ханма замирает на несколько мгновений и медленно втягивает воздух.       — Скажи это ещё раз.       — Мой господин…?       У Шуджи от этих двух слов очевидно крышу сносит, иначе не объяснишь, почему он внезапно ускоряется и, кажется, наклоняет голову вниз, а ещё так крепко впивается пальцами в талию Кисаки, что того гляди синяки останутся. От лёгкой боли Кисаки снова кусает губы, но стоны уже так не сдерживает, наоборот. Он обхватывает ногами Шуджи, будто бы пытаясь притянуть его к себе ещё немного ближе, но затем внезапно для Кисаки Ханма замедляется. Что определённо не устраивает Тетту и, скорее всего, и самого Шуджи, потому что тот замедляется так, будто бы ждёт, когда Кисаки начнёт его умолять ускориться. И Кисаки ведётся ведь, действительно просит:       — Шуджи, прошу тебя, побыстрее.       Ханма ускоряется. Немного. Ему этого мало, слишком мало. Кисаки это понимает и продолжает осыпать своего парня мольбой, наплевав на свою гордость, которая раньше бы заставила его молчать:       — Мой милый… господин, пожалуйста, умоляю, я хочу тебя!       Этого хватило, чтобы Ханма едва ли не сорвался и ускорился так, что Кисаки снова пришлось хватать воздух ртом и беспомощно выгибаться, удерживаемый только чужими руками. Что ж, мольба была и есть беспроигрышной тактикой с Ханмой, так что даже и получив сполна желаемого, Тетта не прекращает:       — Ещё, Шуджи, ещё, пожалуйста, — некоторые слова обрываются на половине, некоторые звуки перебиваются собственными стонами, но сейчас Кисаки плевать на это хотел с высокой колокольни. Да и унижением это не казалось, хотя могло бы, — Господин…       Ханма сгибается пополам, тяжело дыша, замирает на несколько мгновений и одновременно с Кисаки кончает, будто бы Шуджи специально поджидал момент, когда его парню будет совсем сложно что-то говорить, а стоны будут всё судорожнее и судорожнее. Пока Кисаки тяжело дышал, Ханма, точно так же переводя дыхание, отстранился, дотянулся до его лица и снял повязку, с тёплой улыбкой глядя в чужие глаза и зная, что вблизи-то это Тетте всё видно. Он не смог побороть желание потянуться к чужим губам, закрыв глаза на тот факт, что весь подбородок и губы Тетты в слюнях и слезах. Вслух он, конечно, на этот факт не укажет, Кисаки-то итак это чувствует, но оба знают, что Шуджи любит его и таким растрёпанным не менее сильно.       Да и сложно как-то сомневаться в чувствах парня к Кисаки, когда тот несёт его, обессиленного, на руках в ванную, чтобы вместе ополоснуться в душе; когда мочалкой трёт чужую спину, помогает вымыть голову. Потому что Кисаки без сил совсем, даже на ногах-то еле держался и вырубался едва ли не на каждом шагу. Затем Ханма несёт его обратно в комнату, заботливо укутав его в полотенце, не менее аккуратно кладёт его обратно на кровать, ложится рядом и прижимается, довольный. Даже и не скажешь, что из этого ребёнка в теле взрослого может быть такой горячий «верхний», но у Кисаки не было сил задумываться об этом: только его голова коснулась подушки, он практически тут же уснул, ощущая разве что тёплые объятия со спины и то, как Ханма шепчет ему в шею:       — Люблю тебя, Тетта.       — И я тебя люблю, — только и успевает пробормотать Кисаки, тихо улыбнувшись, прежде чем наконец отрубается, а следом за ним засыпает и Ханма, прижимая к себе парня как своё сокровище.