Не простил себя (и не прощу)

      У Джеймса чувствительные уши, рога и хвост. И не то, что бы кто-нибудь об этом знал. Когда в последний раз мягкое прикосновение полное любви он чувствовал в двадцать лет, сложно кому-то об этом узнать. После того, как он оставил Туббо на пороге дома Филзы, Шлатт дал себе обещание не подпускать никого близко к сердцу, потому что любви после такого дерьма он не заслуживает. Близости после такого дерьма он не заслуживает, потому что скорее всего вновь оставит человека и уйдет. Потому что ответственность в эмоциональном плане его пугает до усрачки, и не дай Бог он полюбит снова. Но Туббо вернулся, ничего не помнящий про родителей, но с рожками и с точно такими же волосами, а брови хмурятся абсолютно точно так же. Но старшего Шлатта Туббо не помнит. У Туббо и фамилии нет по-сути, хотя красиво в паспорте должно стоять «Тоби Шлатт». К сожалению, не стоит, и, к сожалению, по его – Джеймса – вине. Но мальчик, которого мужчина помнил еще «вот таким», стоит рядом, гордо улыбается, и как же Шлатт хочет по-отцовски сказать ему, чтобы тот выпрямился и серьезно выглядел, иначе как идиот полнейший. Н-да… Отец, конечно, не вышел бы из Шлатта нормальный. Зато мальчика он любит, выделяет достижения, разрешает пораньше уйти, но тот отказывается, почти до ночи остается, и тогда Джеймс просто силой выгоняет его из офиса. Он смотрит на парня с гордостью, а сам мальчик с уважением. И желание рассказать ему про это, рассказать ему все, растет каждый день, с каждой улыбкой, с каждой победой. Рассказать и про то, как купил ему эту глупую игрушку пчелы, и про то, как каждый день выбирал между тем, чтобы поесть и найти ночлег, как отдавал ему все и как ему ужасно, бесконечно, непростительно жаль, что поступил так, что оставил. Рассказать ему, как так и не простил себя. А он не мог. Он знал, что если расскажет, то Тубс его никогда в жизни не простит. Он уйдет из правительства, и Шлатт его больше никогда не увидит. Он сговорится с Томми и с Уилом и пойдет против отца, потому что отец – тварь последняя и заслуживает такого отношения. И это будет правдой, но Джей слишком эгоистичен, чтобы позволить такому случиться. Так что он молчит, ходит хмурый, серьезный, холодный взгляд заставляет сердце леденеть, но парень на голову ниже этого будто не замечает. Мексиканец корчит рожи, сидит рядом, рассказывает про то, что происходит в стране, шутит и бесконечно смотрит-смотрит-смотрит. Не по злому, но как будто что-то знает или хочет узнать. Вглядывается, изучает, кажется, уже раз пятьсот обвел взглядом рога и уши. На хвост не смотрел, и слава Богу, иначе вмазал бы тому за домогательство и слежкой за его бедной жопой. А потом они пьют на выходных. И вроде нестрашно, Шлатт держит себя в руках, а Кью сидит напротив и вновь разглядывает, что аж плохо становиться. - Хороший парень, этот Туббо, - говорит мексиканец, когда в полночь Туббо прощается и выходит из здания. - Черт, он только ушел? – злится Джеймс. - Чего ты так волнуешься? Он взрослый парень, сам может решать, когда уходить, - брюнет отпивает немного горькой жидкости из стакана со льдом. – Плюс, это помогает работе. И Шлатт рассказывает. Ну, он не специально, поток слов и эмоций как-то сам вырвался из его рта, он не хотел. Да и не умел сильно, потому что в последний раз это было 15 лет назад, Филзе, а тут коллега, да и вообще муж по политическим причинам, вице-президент, несерьезный парень. Он-то точно не сможет понять Шлатта. Он его не успокоит. Он посмеется, потому что это то, что Квакити делает, это его штука, превращать все в смех. Он, наверно, все даже расскажет Туббо. А может, наоборот, будет его шантажировать этой информацией. Но Квакити сидит. И теперь не просто смотрит-смотрит-смотрит, но еще и слушает-слушает-слушает, внимательно, лицо сначала в шоке, потом в сожалении, а потом прямо перед Шлаттом с рукой на его щеке. На Джеймсовое «я ужасный человек» Квакити отвечает «ты чудесный, ты молодец, ты дал ему лучшую жизнь». У Шлатта слезы из глаз, до слез, блять, ситуация сюр, потому что он впервые почувствовал аккуратное прикосновение, теплую руку, пальцы, гладящие его кожу. Шлатт сейчас заорет, потому что чувств много, эмоций много, накопившихся и не очень, и они прямо сейчас взорвутся и вырвутся и прямо перед Квакити. И это будет стыдно, и он не сможет смотреть типа-мужу в глаза. Но когда Кью переходит к его ушам, ему становиться настолько все равно, что выдает тихий вздох с еще более тихим «пожалуйста». И Квакити теперь улыбается, не насмешливо, но Шлатт чувствует, даже через прикрытые глаза. Брюнет передвигает пальцы к основе ушей, и воздух выбивается из легких Джея, громко, через нос. Шлатт плачет все сильнее, с каждым прикосновением, с каждым «все хорошо», Шлатт плачет и шепчет «Кью, пожалуйста», а чего просит не знает. Но когда Квакити накрывает его губы своими, он ненавидит себя больше, чем когда-либо. Потому что теперь есть кому разбивать сердце.