🌊
22 января 2022 г., 22:06
ave maria, ave maria, гори я хотел созерцать твою самую темную сторону чтоб этот мир захлебнулся в крови
— Я Полина. — Рома. Чё случилось? Полина обтирает обцарапанные щебнем колени такими же грязными руками — она упала плашмя и проехалась так по дороге. Вылетевший от удара молочный зуб с ошметком десны в кармашке платья оставляет после себя тёмное пятнышко. Полина болтает ногами, свесив их со скамейки, еле доставая до земли. Рома отрывает подорожник и, щедро харкнув, лепит по одному на каждое колено. Девчонок обижать нельзя, не по понятиям это. Она приезжая, у бабушки с дедушкой гостит — через пару домов рядом — а старшие мальчишки отобрали у нее новенький велосипед. Рома пожимает плечами и исчезает за высокой калиткой. Полина разворачивается, чтобы посмотреть, куда он ушел, но из-за зарослей ещё недозрелой душистой шелковицы ничего не разглядеть. — РомаРомаРомочкаСтой. — Ещё чего. И велосипед Полине возвращают даже почти нетронутым, так, пара царапин всего да сорванный до визга звонок. Трава шёлком струится меж пальцев, ручей урчит под ногами, как ластящаяся большущая кошка. Возвращаться не хочется, потому что обоим влетит по первое число, Роме — за арматуру, Полине — за велосипед. Полина дышит с присвистом, трогает Рому за лицо, едва касаясь тоненькими пальцами с отгрызанными в мясо ногтями посеревшего вздернутого носа. — Больно, Поль. Солнце кислотно щекочет под веками, а спине от сырой травы уже холодно. Лес тяжело вздыхает и заливается подоблачной тенью, словно засмущавшись. Полина поднимается на локте и стукает Рому по лбу несколько раз. — У сороки боли, у вороны боли, а у Ромочки заживи. Рома поворачивает голову в сторону Полины, она улыбается, ласково приглаживая оцарапанную щеку, и по-детски целует, быстро коснувшись губами уголка рта. Тут же вытирает рот от полившейся у Ромы носом крови, он смешливо фыркает. Полина подкладывает ладонь под щеку. — Можем тебе в нос подорожника напихать. — Не думаю, что это поможет. Рома отворачивается слить кровь на резком выдохе вместе со слезной слизью. Трёт нос и падает обратно. — Поехали бить стекляшки за посёлком этой твоей страшной палкой. — А поехали. Только я не умею на велике ездить. — Тогда я нас повезу, — Полина хихикает и требовательно тормошит Рому за плечо, поехали, поехали скорее. Рома ловит вылетевший из кармана молочный зуб и забирает его себе. — Талисман теперь мой, а? — Там кусочек десны, фу. Если хочешь забирай, мне не жалко совсем. Рома хмыкает и, резко поднявшись, дёргает Полину за собой вверх. Ему уже вправду ничего не поможет.***
Рома еблан и знает об этом — ему чхать, у него есть стальная бабочка, арматура и длинный язык без костей, вечно приносящий ему ворох проблем. А сердце у него огромное, перекачивающее густую, как меласса, кровищу под каждый ртутно-никотиновый вдох с отцовской самокрутки. Настолько большое, что закрыв глаза, он сворачивает кроликам шеи и рубит головы петухам, а потом вытаскивает из супа куски разваренной плоти, иначе стошнит, а если не есть, мать влепит такой подзатыльник, что в ушах звенеть будет весь оставшийся день. Рома любит Полину, сколько себя помнит, она странно появилась в его детской жизни приезжающей лишь в такие быстрые летние месяцы — от заляпанной глиной и ряской дошкольницы без передних зубов, кидающейся с визгом кувшинками и мокрым пухом рогоза, позволяющей схватить за мягкую ладошку и утащить воровать недозрелые хрусткие груши и вяжущий на языке крыжовник. До статно вытянутой девицы (даже выше него) с идеально ровной спиной, твёрдыми сухими руками и озябшим сердцем — и зубы у Полины до скрипа ровные, с редкими белесыми штришками, в улыбке смотрящимися до боли очаровательно. Над головой Полины пылает огненный нимб уходящей зимы, искры так и летят в стороны, и люди вокруг радуются, что она горит, так хорошо горит. Полина разворачивает щедро намазанный сливочным маслом блин, источающий пламенное тепло, и глядит сквозь большущие дырки на Рому. — А если бы я была зимой, ты бы меня поджёг? Рома качает головой, бросая палку с обмоткой из тряпки, пропитанной соляркой, прямо в соломенную зиму. Вокруг — цветастое сумасшествие из криков и тряпок, праздник звучит, как чья-то неизбежная смерть с горловым криками, ветряным шепотком и мясным треском. — Тогда я бы себя поджёг. Полина смеётся до рези в скулах. — Съешь, — Полина складывает блин в треугольник и сует почти под нос, — с масленницей тебя. Теперь будем видеться чаще. Что-то отзывается в голове, словно в висок накрепко вошла иголка. Рано.***
Рома закрывает глаза и метко бьёт по шляпке гвоздя, в лунном свете видно одно большое нихера. Рома отплевывается маслянистыми гвоздями и едва не сваливается с шаткой деревянной лестницы, притащенной ночью в лес. Ей понравится, ей точно понравится. Полина дышит в сложенные лодочкой ладошки в мягких варежках и задирает голову, выныривая носом из теплого шарфа, скрывающего большую часть персиково-румяного лица. Ловит на нос снежинку и моргает на особенно большие хлопья, так и норовящие влезть под шарф. — Как здорово, — равнодушное любопытство сменяется взорвавшимся ликованием, даже глаза блестят, как солнцем поцелованные снежинки, — Жаль, ты не позвал меня раньше. — Тогда бы сюрприза не было, — хмыкает Рома, сплевывая в кровавый снег густую слюну. Свора бродячих собак висит внутренностями наружу, прибитая по соснам, где попало. А снег такой нежно-розовый, как круглые щеки радостной Полины. Рома чешет в затылке, шапка сползает на глаза, бормочет неразборчиво: — Хочу быть этими ебаными снежинками. — Ась? — Ничё. Вечереет, давай домой провожу. Полина заботливо натягивает ему шапку на торчащие алые уши и бежит вперёд, не в сторону дороги в посёлок, а дальше в лес, утопая по колени в ломком снегу. Рома возвращает шапку в прежнее положение, комкает снег и бросает Полине вслед, сбивая помпон на шапке. Полина ахает и прячется за широкий сосновый ствол, чтобы тоже слепить снежок. Они ударяют друг друга по лицу рыхлым ледяным снегом, а после отплевываются им, кашляя и задыхаясь от смеха. — Можешь поклясться? — Ну? — Рома вытряхивает снег из-под ворота куртки, ежась от иголочно ощущаемого холода, скользнувшего по телу ниже. — Поклянись, что это только между нами двумя, — Полина снимает потяжелевшие рукавицы, они повисают на резинках. — Поклянись, что никогда не предашь меня. — Ну клянусь, — Рома закатывает глаза. Полина зло фыркает — с чего это он решил не воспринимать ее всерьёз. — Или я убью тебя, — Полина наклоняется вперёд, становясь одного с ним роста, Рома потерянно отводит взгляд вниз, нервно дёрнув желваками. Полина любопытно вглядывается в его смуглое лицо, как будто даже и не замёрзшее совсем, без румянца. — По рукам? — Ладно, — буркает Рома, потерев резко зачесавшийся кончик носа. Полина довольно хмыкает, ещё подавшись вперёд, целует на закреп договора — Рома отвечает неловко, губы у него горячие. — Как-то это совсем не по-дружески. — А как по-другому? — Полина прижимает варежку к кроваво-брусничному рту. — Ты себе не выдумывай. — Ещё чего, делать мне нечего. Полина не обращает внимания на упавший за шиворот отзвук расстроенной гитары, ещё раз смотрит на вывернутых собак над головой — мир вокруг так сияет и блестит, будто наконец-то обрел краски, а прежде вовсе их не имел. А как играет, ровным строем флейт. Рома приносит Полине подснежники глухой зимой и ничего, что руки облезли от холода и никакой глицерин не помогает. Рома заставляет лес истекать кровью и желчью — но Полина выбирает не его.***
Полина с каждым годом становится всё дальше и дальше, вот-вот выпорхнет из утопшего в лесу посёлка и никогда не вернётся — отличница, олимпиадница, скрипачка, спортсменка — из недостатков высоченная самооценка да холодное равнодушие ко всему, что ее непосредственно не касается. Сценарно у каждого здесь путь предсказуемый — если не обосноваться в городе после техникума или института, придется работать на местном заводе. Всё просто, где родился — там и пригодился. Маленький близорукий божок метит тех, кто ему больше нравится, и они навсегда остаются в посёлке, будто выбранные заскучавшей болотницей, неосторожные путники, утянутые под застоявшуюся воду, остаются лежать на илистом дне, не видя солнца за слоем торфа, мха и рогульника. Качается осока и шелестит самшит, а ты уже внесен в список, не мертв, не жив. — Морозова, с тобой разговариваю вообще-то. Полина вздрагивает, переставая глядеть в окно на мерно покачивающиеся ветви черемухи. Ручка меж пальцев сама отстукивает по краю тетрадных полей, Полина рассеянно находит номер страницы в учебнике, словно бы это даст ответы на все будущие вопросы. Плохо пропечатанный поэт укоризненно пялится с верхнего угла параграфа. — Слушай, мне вся эта канитель в хер не впилась. Пошли домой. — Возьми тогда конспекты, с меня потом спросят, и если ты облажаешься, не видать мне красного диплома. — Какие мы правильные, — Рома устало откидывает голову назад. Низкий потолок очерчен облаками дождевой воды. В библиотеке неотвратимо пахнет тленом — плесенью, пылью и потихоньку разлагающимися старыми книгами. Древняя библиотекарша запрещает открывать окна, небось умрет здесь, а никто и не заметит, потому что запах ее трупа вмешается в запахи библиотеки. Полина тяжело вздыхает — Рома сообразительный, но в одно ухо влетает, а в другое вылетает. — Перепишешь контрольную под эти ответы с формулами, — Полина раскладывает собранные драгоценные листки с ее витиеватым красивым почерком с завитушками и подчеркиваниями. — Сдашь конспекты, которые мы дописали почти, я тебе дам списать лабораторную и остаются только… Стихи. — О нет, — Рома драматично накрывает лицо развернутой тетрадью, продолжая вещать из-под трепыхающейся клетушки для уравнений, — Может, всё-таки на второй год? — Я тебе такой второй год тогда устрою, мало не покажется. — Никакой мотивации, Полинк. — Отцу твоему расскажу! — Полина выкидывает козырь из-под аккуратной манжеты рубашки, но Рома непреклонно складывает руки на груди поверх сходящихся белых линий ветровки. — Как будто он меня без повода не пиздит, вообще не удивила. Контуженный бывший военный, прошедший Афган. Его выходок даже соседи боятся, когда он выходит из дому стрелять из ружья в приступе гнева, делающим его слепым, глухим и совсем невменяемым, а Рома с матерью привыкшие, куда деваться. Рома снимает тетрадь с лица и наклоняется через лакированный стол, едко пахнущий полиролью. — Но у меня есть идея. — И какая же? — Полина цокает языком, тяжело вдыхая. И всё-таки воздуха здесь не хватает, уйти бы уже. — На поцелуй, ага, — Рома постукивает себя по щеке пальцем. — Один закрытый предмет — один поцелуй, как тебе? — Э, нет, — Полина скоро собирает учебники и тетради, как будто они ее спасут от надвигающейся участи. Рванет же. — О, раньше тебя такое и без условий не смущало. Полина вздрагивает, вцепляется в собранные беспорядочно учебные принадлежности занемевшими от злости пальцами, и встаёт изо стола, громко задвинув шаткий стул куда-то между стеллажей. — Иди ты… Нахер. Полина не любит сквернословить, речь становится язвительной и грубой, звучит не так, как положено. Полина думает о себе сугубо в ключе романтическом, Рома уверен в этом, иначе почему она такая — словно ее кто-то написал и в реальность вытащил, по-другому и быть не может. — А ты к Петрову, адьёс, аривидичерчи, дольче вита, пицца, моцарелла, — Рома ударяет по загнувшемуся углу тетради раскрытой ладонью. Полину слепит несерьёзное отношение, она бы выплюнула «а ты такой долбоеб», но рот будто вороньими перьями набили. — То, что ты открыл пару раз учебник по итальянскому, умнее тебя не делает. — А тебя выпендрёж не красит, но я же молчу. Полина сердито хмурится, Рома показывает ей фак. Черемуха, склонившись от ветра, скребется в кирпичную школьную стену, едва-едва не доставая до мутного окна библиотеки. — По рукам. Только ты мне будешь услугу должен. — И какую же? — Рома кусает ластик на карандаше, совсем внимание растеряв, даже на след от сползщей резинки гольфа под перекрещенными белыми полосками шрамов коленом не ухватывается. Полине жуть обидно и раздражает, но признавать не хочется. Одноклассницы вечно передают подруга подруге въедливым шёпотом с уха на ухо, как в сломанном телефоне: «да он за ней всю жизнь хвостиком, как собачка, носится, пылинки сдувает, а ей хоть бы что». Давно не носится и не сдувает. Может, надоело. Полина думает, что будь она на месте Ромы, ей бы тоже такое осточертело. Она заучка с химерами жестокости за спиной, а он как воплощение этих химер — кровяной, живой, огнедышащий. На четырнадцатилетие он подарил ей кастет, на пятнадцатилетие приволок избитого в фарш Антона и бросил у калитки, в шестнадцать она осталась стоять посреди полутемного спортзала, пялясь на то, как он в разгар дискотечного медляка лапает девчонку из параллели, очень на нее похожую. А потом выразительно смотрит в сторону Полины, как-то загорщицки улыбается, дёрнув уголком рта, и целует не её. Полина знала, что не должна была ревновать, какая разница, у нее есть Антон, но. Полина подарила ему щедрую горсть всех своих первых поцелуев, но украла все его. Могла бы и вернуть, будь они осязаемыми пуговицами и наперстками. — Съездишь со мной кое-куда. — Не на велосипеде, надеюсь, — Рома не поднимает головы от тетради, сосредоточившись на карандашных каракулях. Мокрым ластиком ничего не оттереть, чтоб его, биологичка при всей любви к анатомии за схематичные хуи точно не похвалит. Полина глубоко вдыхает, пытаясь успокоиться, делает широкий шаг к столу и не оставляет Роме ни шанса — берет за подбородок и целует, больно стукаясь зубами. Чувство всё тоже, слишком родное, чтобы отпускать, но далёкое, будто бы недоступное по-настоящему, как репетиция спектакля на стадии читки, когда актерам только раздали сценарий и роли. — Ты с щекой промахнулась, — Рома прижимает тыльную сторону ладони ко рту, пытаясь поцелуй отпечатать, чтобы потом в какой-нибудь древний сборник сказок положить, сохранив на память, как кленовый листок или ромашку. — Я опять поведу, не бойся. Полина уходит, Рома бьёт в стол и пинает стул, срывая желейно застывшую тишину гневным шумом. Учебники да тетради порвать и в костёр их.***
Электричка мерно продолжает свой путь мимо бесконечных столбов электропередач и лесных массивов, сменяющихся полями да полупустыми станциями. Лимонад теплый и выдохшийся, пальцы жирные от масла и пахнут металлом. Полина сбрасывает туфли — на ступнях пыльные отпечатки застёжек и внутренних швов. Рома закидывает руку на деревянную спинку сидения, Полина прикладывается мягкой щекой к его колену, сворачиваясь на небольшом пространстве рубчатой и неудобной скамеечки. — Не знала, что у тебя есть веснушки.
