Человек, которого не было

Осваиваюсь в квартире, изучая живших здесь двух мужчин. В спальне, где сплю я, есть гардероб и кровать. Гардероб полон разнообразных сорочек, брюк, сюртуков и жилетов, все моего размера. Костюмы, похоже, сшиты на заказ, дорогие ткани, изысканный крой. Зато халат старый и потрёпанный, как и тапочки рядом с кроватью. Человек крайностей, тот, кто ценит качество, но не откажется от привычных, удобных вещей. Обыскав весь гардероб, нахожу средства маскировки – рабочий комбинезон, сутану священника, бушлат моряка, несколько шляп разных фасонов. На верхней полке оказывается набор театрального грима. Делаю вывод, что детектив был не прочь добавить немного драмы. Я проверяю другую комнату, где спал Ватсон. Такая же кровать, гардероб и небольшой письменный стол. В его саквояже врача находится именно то, что ожидаешь увидеть: стетоскоп, бинты, ножницы, пинцет, марля, фенол, пузырьки с пилюлями и всякие порошки. Его одежда не слишком модна, но практична, в основном твид. Несколько шляп – котелки с чёрными креповыми лентами. По всему видно, этот пропавший мужчина вполне настоящий. Миссис Хадсон сказала, он горевал. Три года он не снимал чёрный креп. Насколько я помню викторианские традиции, друзей после похорон не оплакивали. Носили траур только кровные родственники, два года самое большее – если супруги. Ватсон скорбел уже три. У него в комнате стоит фотография, на которой он рядом со своим другом. Он похож на виденные мной фотографии его тёзки, хотя облик подпорчен возмутительными усами по моде того времени. Во всех смыслах он красивый мужчина. Вид его спутника для меня шок. Меня редко называют красивым – это слово не сочетается с моим странным лицом. Я больше похож на своего отца, чем на мать, унаследовав его длинный подбородок, бледные, широко расставленные глаза и высокие скулы. По отдельности эти черты никого бы не волновали, но они не совсем хорошо смотрятся вместе. Пришелец, так меня зовут. А иногда и урод. Я смирился со своей необычной внешностью и нередко использую маскировку, когда не хочу, чтобы меня узнали. Человек, стоящий рядом с Джоном Х. Ватсоном, мог бы быть моим близнецом. У него моё лицо. Его волосы гладко зачёсаны назад, но выбившаяся прядь говорит мне, что от природы они кудрявые, когда не укрощены, как и мои. Форма рта, впалые щёки, выражение светлых глаз – это я. Неудивительно, что я так напугал хозяйку. Я погрузился в эту историю, надеясь разгадать тайну Джона Х. Ватсона, но я нашёл и другую тайну: Шерлока Холмса. Со слов моей матери, меня назвали в честь актёра, который ей нравился, некоего Гилберта Шерлока. Я никогда не встречал другого Шерлока, ни по фамилии, ни по имени. Вроде, мой брат встретил однажды Майкрофта, но тому было больше девяноста лет, он был совершенно глух, и не в состоянии объяснить, откуда у него такое странное имя. Выбор матери был эксцентричным, что касается обоих наших имён, и немного викторианским, но, насколько я знаю, у меня нет ни прапрадеда, ни дяди, ни даже дальнего родственника, кто бы выглядел как моя копия. На фото оба мужчины серьёзны, как было принято на заре фотографии. Холмс прямой как жердь, со строгим лицом, стоит рядом с Ватсоном, но не прикасается ни к его руке, ни к плечу. Я читаю язык его тела, который так схож с моим собственным. Его близость показывает, что он ценит своего друга, а поза – что сердце его, тем не менее, не принадлежит Джону Ватсону, как и кому-то ещё. Рациональный, замкнутый человек, вроде меня. Чувства искажают суждение. Любовь губит способность мыслить рационально. По работе я видел такое множество раз и в своей жизни стараюсь руководствоваться этим принципом. Когда я был младше, я во многом был глуп, в том числе и в любви. Мой брат не устаёт напоминать мне об этом. Опасный недостаток, как он говорит. К сожалению, юный я находил и другие вещи, помимо любви, туманившие мой разум, а именно, кокаин и всякую химию. Даже сейчас, когда я чист почти уже год, Майкрофт мне не доверяет. Шерлок на фотографии выглядит как мужчина, который повенчан с разумом, но страстно мечтает завести роман с чувствами. Вроде меня. А что насчёт Джона Ватсона? Три года он скорбит. И вдруг однажды растворяется без следа. Вы тут практически разоблачили себя, доктор Ватсон. Я переодеваюсь в серый халат и пью чай в гостиной, размышляя о тайне, частью которой стал сам. Каким бы невероятным это ни казалось, я стал путешественником во времени. Привлечённый загадкой Джона Х. Ватсона, я попал в странное положение. Более блестящие умы, чем мой, задавались вопросом: если путешествия во времени возможны, то где все туристы? Вот он я, сижу здесь, одинокий турист в викторианской Англии, и понятия не имею, как вернуться в 2009-й. Становясь немного сентиментальным, я думаю, как мало держит меня в том году. У меня ни с кем нет романтических связей, я отказался от этого ещё в университете. У меня есть брат, который меня чрезвычайно раздражает, карьера, в которой время от времени случаются взлёты, и недели, когда я живу только на чае и тостах. У меня нет друзей (Лестрейд не в счёт, наши отношения строго рабочие, хотя он продолжает приглашать меня выпить пива), и я никогда не считал это недостатком. Семья, возможно, будет скучать по мне, но жизнь, что я вёл до сих пор, никогда не обещала быть долгой. Если я исчезну, все предположат худшее. Гоню эти мысли прочь – я должен найти пропавшего человека. Стол Ватсона даёт некоторые подсказки. Все его бумаги хранятся в металлической шкатулке для писем, замок которой нетрудно вскрыть. Он писал о делах, которые они вместе с Холмсом расследовали, периодически публикуя их в "Стрэнде". В этих рассказах он чересчур восхваляет Холмса, принижая свой собственный вклад. Если честно, этот Холмс приличный засранец. Будучи сам приличным засранцем, я не должен этому удивляться. Это очень лестные зарисовки; описания Холмса кое-что добавляют к моим впечатлениям о докторе Ватсоне. Он не мог бы быть более экспрессивным в своей любви к этому человеку. Что, как мне кажется, объясняет и его горе и, возможно, недавнее исчезновение. Я читаю последний рассказ, ещё не опубликованный, о том, как Шерлок Холмс встретил своего заклятого врага, профессора Мориарти, у Рейхенбахского водопада в Швейцарии и шагнул в пучину навстречу смерти, забрав Мориарти с собой. Ватсона при этом не было, его отвлёк фальшивый посыльный, но он догадался о случившемся по записке, оставленной Холмсом. Записка здесь же, в пятнах от воды, но бережно сохранённая в шкатулке вместе с другими бумагами. Поскольку я безнадёжно любопытен, да ещё детектив (совпадающие качества, безусловно), я продолжаю рыться в шкатулке, пока не нахожу то, что, как я и подозревал, там спрятано. Какой писатель не ведёт дневник в том или ином виде? Это маленькая неприметная книжечка, из тех, что мужчина мог бы носить в кармане своего пиджака, если бы хотел время от времени делать заметки. Многие страницы заполнены загадочными ремарками, набросками и обрывками фраз – всё это он очевидно фиксировал, чтобы потом не забыть, когда будет писать о том или ином деле. Но вперемешку с небольшими схемами и деталями мест преступлений попадается нечто вроде любовных признаний. Последние страницы заполнены исключительно ими. Адресат нигде не указан, но ясно, к кому они все обращаются. Любовь моя, когда свет падает на вас так, как сейчас, вы похожи на ангела. Стойте на месте и позвольте, я нарисую вас в своей памяти, чтобы вы всегда оставались рядом со мной, вы так прекрасны. Насколько приятно сидеть с вами, когда вы всем довольны, как этим вечером. В такие моменты мне ничего больше не нужно, кроме как слушать ваш голос и видеть, как ваше лицо озаряется какой-нибудь интересной задачей. Если бы только я мог уберечь вас от тьмы… я бы взял себе все эти мрачные мысли, чтобы только услышать, как вы смеётесь. Нет музыки лучше для моих ушей. Вы очарованы Этой Женщиной. Когда вы восхищаетесь её умом, я признаюсь, что ревную. Что ж, вы честный человек, а я скромный. Я предпочту быть вашим проводником света, чьи промахи освещают ваш путь, чем тешить своё тщеславие. Мне достаточно быть вашим другом, любить вас, как я люблю. Она не может лишить меня этого. Я не ожидал, что вы рассердитесь на меня. Я женился вопреки собственным желаниям. Всё, чего я хотел – это просто жить с вами, быть вашим спутником и партнёром. Но это трудно, так трудно всегда хотеть большего. Я не достоин вас; если я не уйду, вы узнаете, а потом скажете мне, что мы больше не можем оставаться друзьями. Чтобы не допустить этого, я покидаю вас, в надежде, что наша дружба каким-нибудь образом сохранится. Я не могу поздравить вас, вы сказали. Я знаю, Холмс. Любовь делает меня неразумным, искажает моё суждение, но моя любовь не она. Это вы, всегда были вы. Я ненавижу вашу зависимость от наркотика. Это губительно, и мне страшно видеть вас под его влиянием. Если бы только я мог показать вам, какой вы замечательный… если бы я мог обнять вас и сказать, что вы значите для меня… но не в таком мире мы живём, и вы не такой человек, чтобы испытывать подобные чувства. 4 мая 1891 года. Моё сердце разбито; потеря вас оставила пустоту в моей жизни, которую уже ничто не заполнит. Мне придётся жить дальше, всегда почитая вас лучшим и мудрейшим человеком из всех, кого я когда-либо знал. О, Боже! Как я смогу это вынести? Моя утрата ещё мучительнее оттого, что я вижу, как газеты рвут вашу репутацию в клочья. Они готовы уничтожить всё то хорошее, что вы когда-либо сделали. Миссис Хадсон говорит, что я чрезмерно горюю по вам и что я должен снять креп. Вы бы этого не хотели, говорит она. Но я не буду притворяться, что не скорблю – это было бы ложью. Вы всегда хвалили меня за мою честность, и хотя я никогда не смогу выразить свою любовь словами, но и отрицать её я не буду. В сердце своём я никогда не найду замену тому, кого потерял. Вы были единственным. Мэри больше нет. Она была хорошей женщиной, и мне будет её не хватать. Я думаю, она всегда понимала, почему я продолжаю оплакивать вас. После того, как мы узнали, что болезнь заберёт её, она сказала мне: "Ты любил его, Джон. В этом нет ничего постыдного". Её слова сняли груз с моей души. Я по-прежнему вас оплакиваю. Прошёл год с тех пор, как я потерял вас, мой дражайший друг, мой дражайший возлюбленный. Наконец прекратились ложные сообщения о вашем мошенничестве. Те, кто помнит вас, знают, что вы были блестящим, прекрасным человеком, который принёс величайшую жертву. Лестрейд сказал мне, что организация Мориарти была разбита. Я доволен, но это не смягчит мою скорбь, которая сейчас так же остра, как в тот день, когда я выкрикнул ваше имя в мутную пелену водопада. В день, когда потерял вас. Два года… Нет, почти три. Мне сорок два, ещё не старик. У меня впереди целая жизнь. Я мог бы жениться, завести семью. Но не этого я хочу, и будет нечестно обещать себя кому-то другому. На что я всегда надеялся, так это, что проведу свою жизнь с вами. Однажды вы бы согласились, что пора удалиться от дел, и мы бы переехали в коттедж в Сассексе. Когда-то вы говорили о разведении пчел, как об одной из многих вещей, что вас увлекала. А я мог бы держать сад. Иногда, ночью, когда я сплю, я попадаю туда, в этот сад. Вы сидите рядом со мной, держите меня за руку. Мы вдыхаем ароматы цветов, чувствуем тепло солнца на наших плечах. В моих снах вы смотрите на меня и говорите: – Я люблю тебя, Джон. Я никогда не говорил тебе этого напрямую, но очевидно, что это именно так…" Слыша это, я счастлив… Джон Ватсон был влюблён в человека, который не мог ответить ему взаимностью, в эпоху, когда за такие чувства их обоих могли посадить в тюрьму. Всем известна судьба Оскара Уайльда (который, я полагаю, очень скоро предстанет перед судом за свою опрометчивость). То, что в 2009-м всего лишь не одобряется, в 1894-м является незаконным. Мой собственный выбор избегать романтических связей не имеет ничего общего с тем, что я гей – я живу в то время, когда такие отношения, если не вполне приняты, то вполне легальны. Я не объявляю о своей ориентации, но и не пытаюсь её скрывать. Это никого не касается. Но чувства Ватсона к своему соседу – это то, что ему обязательно приходилось скрывать. Для человека с открытой, любящей натурой это должно было быть пыткой. Потеря объекта этой безответной любви могла ввергнуть его в глубокое отчаяние. Столько сожалений. Я с содроганием представляю, куда он мог пойти на ту последнюю прогулку. В Лондоне много рек. Мысль об этом печалит меня. Хотя брат часто говорит, что у меня врождённая тяга к смерти, о самоубийстве я никогда не задумывался. Но горе – совсем другое дело. Душевная боль очевидна в этих заметках. На следующее утро в десять часов я появляюсь в Скотланд-Ярде и прошу поговорить с инспектором Лестрейдом. Когда я называю своё имя, дежурный вздрагивает и убегает, возвращаясь через пару минут с мужчиной, который, очевидно, и есть Лестрейд. Он мог бы быть тем человеком, кого я знаю, только в викторианской одежде и с бакенбардами – ещё одна неудачная мода этого времени. – Мистер Холмс! – восклицает он. – Глазам своим не верю! – Уж поверьте, – отвечаю я. – Однако, объяснения подождут. Что вы узнали о Ватсоне? Он показывает мне свои записи, весьма неутешительные. Ватсона видели выходящим из больницы Святого Томаса около четырех часов пополудни. По обыкновению он шёл по мосту к станции Вестминстер, где садился на поезд обратно до Бейкер-стрит. Но тем вечером домой он так и не вернулся. Лестрейд проверил каждую станцию, где он мог бы сойти и пересесть на другой поезд вместо того, чтобы ехать домой, но возможностей слишком много, и любые следы давно бы исчезли. – Мы даже не знаем наверняка, сел ли он на поезд в Вестминстере, – говорит он, поглаживая свои бакенбарды. – Мне ужасно жаль, мистер Холмс, но, боюсь, мы зашли в тупик. Я благодарю его и ухожу, направляясь в больницу. Ватсон навещал мистера Альберта Фошера, своего пациента, который был госпитализирован с сердечной недостаточностью. – Он умер тем вечером, – сообщает мне медсестра. – Доктор Ватсон был рядом, когда это случилось, но поделать ничего было нельзя. Бедняге было почти восемьдесят, он уже какое-то время болел. Доктор сказал, он ушёл тихо, как будто заснул. – Что ещё сказал вам доктор Ватсон? Пожалуйста, постарайтесь вспомнить всё. – Он пожелал мне доброй ночи, – говорит она. – Я пожелала ему того же. – Он сказал, куда направляется? – Было поздно. Я предположила, что он направлялся домой. – Но он ничего не сказал? В тот день он разговаривал с кем-то ещё? – Нет, сэр. Со мной в палате был только он. Он выглядел как обычно. – А именно? – Доктор Ватсон – прекрасный человек, всегда такой сердечный. Но в последние несколько раз, когда мы с ним виделись, он казался усталым. Он не болел, но… будто что-то его иссушило. – Она качает головой. – Хотя, может быть, я чересчур впечатлительна. Пожелав доброй ночи, он улыбнулся мне, но казался печальнее, чем обычно. Но ведь он только что потерял пациента, здесь кто угодно задумается о смерти. Я согласен, но это ещё ничего не значит. Врачи видят смерть постоянно. Ватсон, к тому же, был свидетелем смертей на поле боя. Три года прошло, как он потерял Холмса, и это его до сих пор угнетало. Возможно, он ощутил это наиболее остро, когда сидел у постели умершего пациента. Возможно, он задумался, сколько лет ему самому придётся терпеть, глядя, как умирают другие, прежде чем настанет его черёд. Коротать годы, пока он не сможет удалиться в коттедж, где будет сидеть один в саду, мечтая о жизни, которая могла бы у него быть. Я решил, что мне следует откровенно поговорить с миссис Хадсон, и мне опять нужен поезд на север, до Бейкер-стрит. Я не буду упоминать свои путешествия во времени, но планирую выведать у неё кое-что, что она должна знать, но не хотела бы говорить. Возможно, у Ватсона есть родственники, которых я также могу опросить, другие пациенты и коллеги-врачи. Уже стемнело, когда я захожу в метро и спускаюсь по лестнице на платформу. Под мерцание ламп поезд со скрежетом заезжает на станцию. В подземелье, кажется, время не существует. Вагон почти пуст, я сажусь на свободное место. Я устал, замёрз и обескуражен. Закрывая глаза, я уже думаю о чашке чая, которую выпью, когда буду дома. Не дома, напоминаю себе. Но, может, и так. Я мог бы остаться здесь, жить этой чужой жизнью, раскрывать преступления. В каком-то смысле я всегда знал, что я человек не своего времени. Возможно, здесь я буду как дома. Нет, есть только одна тайна, которую мне надо разгадать. Джон Х. Ватсон. Когда я опять открываю глаза, я в вагоне один. Поезд всё так же трясётся сквозь темноту, мимо ползут стены туннеля. Я чувствую себя так, как будто я спал. Нет, я не один. Через несколько мест передо мной сидит мужчина. На нём котелок с чёрной креповой лентой. – Прошу прощения, – говорю я. – Вы не знаете, какая следующая остановка? Он не отвечает. Я встаю и иду к нему, держась за спинки сидений, чтобы сохранить равновесие. – Прошу прощения, – пытаюсь я снова. Он поворачивается ко мне, и я вижу его лицо. – Доктор Ватсон. Он жестом предлагает мне сесть, и я занимаю сиденье напротив. Не похоже, что он удивлён меня видеть. – Холмс, – говорит он. – Куда вы направляетесь, Ватсон? Он улыбается. – На встречу с вами, конечно. И вот вы здесь. – Джон… – Не знаю, почему, но мой голос дрожит. – Я никогда не хотел покидать вас, – говорит он, и на его лице отражается то же страдание, что и в голосе. – Я женился, потому что не видел иного выхода, я знал, что если не сделаю этого, вы в конце концов от меня откажетесь. – Отказаться от тебя? Нет, никогда! Он качает головой. – Вы не могли ответить на мои чувства – это противоречило всему, во что вы верили, кем считали себя. В ту ночь, когда я вернулся после встречи с Мэри, вы сказали мне, что никогда не женитесь, потому что это исказит ваше суждение. Вы знали, что я просил её руки. Я видел, что рассердил вас, но что мне было делать? Я понимал, каков был риск, и мне пришлось отдалиться. Я сделал это ради вас, дорогой мой, иначе моя любовь стала бы бременем, которое вы не смогли бы вынести. – Нет, Джон. Никогда. Он печально улыбается. – С каких пор вы зовёте меня Джоном? Холмс… Шерлок. Я бы отдал тебе всё, но это погубило бы тебя. Я тебя не виню, я был доволен тем, что был твоим другом, любил тебя как брата. Но когда ты попросил меня поехать с тобой в Швейцарию, я подумал… я был рад, думая, что мы наконец-то сможем поговорить. А потом… – Он закрывает лицо руками, его плечи вздрагивают. – А потом тебя не стало. Я хочу взять его за руку, когда замечаю, что, оказывается, не могу прикоснуться к нему. Моя рука проходит сквозь его пальцы. – Джон. – Мой голос бесплотен, как дым. – О, Шерлок, – говорит он. – Когда ты сгинул в пучине, я думал, что умру вместе с тобой. Я люблю тебя, и теперь живу как в ужасном сне, от которого не могу проснуться. Глядя на него, я понимаю. Мне приснилась эта жизнь – Джон Ватсон привёл меня сюда. Но какое утешение может принести призрак? Этот человек бродил ночами, надеясь унять свое горе, и повсюду, повсюду искал лицо, по которому тосковал. Моё лицо. Он будет горевать до тех пор, пока не исчезнет. – Ты не должен винить себя, – говорю я. – Ты должен продолжать жить. – Зачем? – восклицает он. – Я так долго ждал… Почему ты пришёл сейчас? – Чтобы сказать тебе это: я люблю тебя. Ты замечательный, Джон. Твоя любовь не была бременем – она была… всем. Ты… ты для меня – всё. Он всхлипывает. – Уже слишком поздно. Зачем ты мне это говоришь? – Я не знаю. Может, чтобы не дать тебе исчезнуть. Это так. В такую же ночь, как сейчас, ты просто исчезнешь, будто тебя и не было. – Ты уходишь, – говорит он. – Я молился, чтобы увидеть тебя ещё раз, и вот ты здесь. Но я никогда больше тебя не увижу. – Джон, я не знаю, как мы можем сейчас разговаривать. Возможно… – Я снова тянусь к нему, видя себя тусклым призраком, тающим в воздухе. – Шерлок! Возьми меня с собой, – умоляет он. – Где бы ты ни был, я хочу быть там. Я чувствую, что делаюсь легче, как будто я мог бы взлететь к потолку, если бы ноги меня не держали. Моих ног, однако, внизу больше нет. Всё вокруг становится эфемерным. На мгновение я ощущаю тепло, ароматы цветов. Жужжание пчёл… А потом я чувствую брызги, слышу рёв водопада. Я стою на тропинке и смотрю в бездну. – Не надо, – задыхается он. – Не бросай меня. – Мы найдём друг друга. – Я подхожу к краю. – Живи, Джон. Подожди меня. Ты найдёшь меня. А потом я плыву по туннелю – в темноту, в темноту, в темноту.

***

– Это был не сон, – говорю я Лестрейду. – Я нашёл его. Он ждал меня. Я был… призраком. Лестрейд долго на меня смотрит, жуя бутерброд и сжимая в руке чашку холодного кофе. – Шерлок. Я знаю, что Одержимость – твоё второе имя, но пора об этом забыть. Этого человека не существует. – А как насчет Гарри Ватсон? – спрашиваю я. – Она существует. Она его выдумала? Он доедает свой бутерброд, комкает вощёную бумагу и бросает её в мусорное ведро. – Возможно. Более вероятно, чем призраки. – Он награждает меня многозначительным взглядом. Мне нечего на это ответить. Я не могу объяснить то, что ему рассказал, и я признаю, что говоря это, кажусь ненормальным, если не хуже. Сказать, что я был призраком в 1894-м, значит заставить его подозревать, что я снова подсел на наркотики. Теперь он посоветует мне взять отпуск, поехать куда-нибудь в тёплое место фотографировать красивые виды и загорать. А сам уже думает поговорить с Макрофтом об очередном раунде реабилитации. Если бы мне показалось, что от этого будет какой-нибудь толк, если бы это дало мне рациональное объяснение, я бы сам это сделал. Всё это. 1894-й. Я был там призраком, а он был настоящим. Он потерял меня и думал, что я приду, чтобы что-то ему сказать. И всё, что я мог сказать – мы найдём друг друга. В тот момент это казалось правдой. Неужели он бесследно исчез из 2009-го, чтобы оказаться в викторианском Лондоне? А я пришёл туда следом за ним? Что я был должен ему сказать – что я вернусь? Я понятия не имел, как это сделать. Злосчастные влюблённые, разделённые бездной времени. Романтично. Пугающе. Но мы не были влюблёнными, так ведь? Он любил меня, но… лицо на той фотографии. Моё лицо. Я знаю этот взгляд – взгляд, означающий одиночество защищает меня. Любовь – вещь эмоциональная, противоположная чистому холодному разуму… Я сгинул в пучине, разбив ему сердце. Он хотел знать почему, а я не мог ответить. Подожди меня. Я представляю, как он меня ждёт. Едет на поезде, который никогда не доставит его домой. Колеса скрежещут по рельсам, всё дальше и дальше, но тьму туннеля никогда не сменит свет станции. Это рождает во мне необъяснимую грусть, пустоту, которую ничто не заполнит. Хотя мне больше нравится такси, теперь я езжу на метро. Но не потому, что ожидаю встретить мужчину в котелке, сжимающего трость. Вторые шансы – редкие птицы, которые ускользают быстрее, чем их получается распознать. У меня было одно мгновение, чтобы ему ответить, и я дал ему надежду, пусть и крохотную. Было ли это жестоко? Меня это не устраивает. Мы все хотим определённости, но жизнь не такова. Я просто живу дальше. Сейчас 2010-й, и я жив, вытерпев ещё один отупляющий рождественский сезон. Моя мать заметила, что я кажусь слишком тихим, а Майкрофт только молча за мной наблюдал, без сомнения, узнав что-то от Лестрейда. Какое облегчение – вернуться в Лондон. Есть серийный убийца, исключительно интересный, три жертвы на данный момент. Он заставляет их убивать самих себя, но как он их выбирает, что он им говорит – вот, это меня завораживает. Мне известно лишь то, что пишут в газетах; сколько бы я ни уверял Лестрейда, что со мной всё в порядке, он не даёт мне присоединиться к веселью. Знаю, он решил, что я взялся за старое. Если бы меня навсегда отстранили от Ярда, тогда я бы, наверное, вспомнил о том, что спрятано у меня в спальне под половицей. Однако сейчас я на испытательном сроке, так что об этом не думаю. И я не говорю о Джоне Ватсоне. Он по-прежнему в моих мыслях – его искажённое болью лицо, когда он потянулся ко мне, его голос, сдавленный горем. Я храню его в своей памяти, но больше не говорю о нём Лестрейду. Пустота остаётся – холодное, тёмное место в моей душе – но я соблюдаю трезвость, развлекаю себя экспериментами, уговариваю его дать мне несколько нераскрытых дел. Квартира на Бейкер-стрит всё ещё там; из неё не сделали шаурму. Так совпало, что я знаком с владелицей дома – однажды оказал ей услугу. Когда я выражаю желание снять квартиру, она предлагает разумную цену. Всё равно немало, но думаю, что я должен жить там. Даже если другое кресло так и будет пустым, я не смогу жить где-либо ещё. Майкрофт спросил меня, почему меня так заинтересовало именно это место. Я привёл ему веские доводы: это в центре Лондона, в хорошем районе (никаких дилеров, никаких притонов), и цена вне конкуренции. Я не говорю ему, что там жил Джон Х. Ватсон. Может быть, и не жил. Может, он просто приснился мне много недель назад. Гарри Ватсон с тех пор не звонит. Сдалась, наверное, снова пьёт. Я подумываю о том, чтобы позвонить ей, но сдерживаю себя. Что бы я ей сказал? Перевожу свои вещи в квартиру. Всё почти так, как я помню. Обои были заменены (но уже успели стать старомодными), а угольный камин теперь оснащён зажигалкой и принимает дрова. Стулья другие, вряд ли новые, но не такие старые, как те, что я видел той ночью. Современная кухня и ванная установлены, по моей оценке, лет двадцать назад, а две узкие спальни объединены в одну. Нигде больше я не чувствовал себя настолько дома. Не знаю, чего мне ожидать. Знаю только, что это то место, где мне нужно жить. Люди, которые испытали нечто странное, столкнулись с тем, чего не понимают, несут на себе печать таких событий, пытаясь найти им объяснения. Но для того, что случилось со мной, нет никаких объяснений – по крайней мере таких, что мой рациональный мозг мог бы принять. Джон Ватсон горевал так глубоко, что дотянулся сквозь время и привёл меня к себе. И теперь время его поглотило. Способна ли любовь на такое? Даже если бы я знал ответ, я бы не знал, что с ним делать. Дни ползут медленно, а серийных самоубийств больше нет. Мне неспокойно, скучно, но я понимаю, что моё обычное средство исключено. Майкрофт следит за мной – я не решаюсь снять скрытые камеры, которые он поставил в квартире. Я не употребляю, но мне ещё предстоит убедить его, что я так взволнован не из-за наркотиков. Я в Бартсе, в лаборатории. Я уже избил труп, который Молли нашла для меня, и жду, когда появятся синяки. Результаты могут раскрыть дело – нераскрытое дело, которое Лестрейд соизволил мне предоставить. Он ничем не лучше Майкрофта, если судить по тому, как он на меня смотрит. Не такой наблюдательный, как мой брат, но настолько же уверенный в том, что я нахожусь в неком кризисе и могу снова сорваться. Отсюда и нераскрытые дела. Но он не доверит мне расследовать его серийные самоубийства. Я поднимаю взгляд от своего эксперимента и вижу призрака, хромающего в лабораторию. Он следует за вполне реальным человеком, Майком Стамфордом. Даже без усов я сразу его узнаю́. Джон Хэмиш Ватсон. Пропавший мужчина. Только он не призрак. Он из плоти и крови, опирается на трость, военная стрижка и линии загара его выдают. Тёмные глаза смотрят на меня с любопытством, а может и с узнаванием. Майк знакомит нас. – Мой старый друг, Джон Ватсон. Старый друг. Он существует. Майк его знает. Секунду назад я собирался выскочить за дверь, но теперь у меня есть вопросы. Он поймёт, почему я его спрашиваю. – Не хотите увидеть квартиру? Он недоверчиво улыбается. – Мы же только что встретились. Возвращаю ему улыбку. – Проблема? Поскольку потенциальные соседи должны знать друг о друге худшее, после знакомства с квартирой я приглашаю его на ужин у Анджело. – Вы кажетесь озадаченным, – говорю я. – Я просто… ну, я хочу сказать, это хорошо. Встреча с вами и что у меня наконец есть где жить. Наверное, я перестал на что-то надеяться, когда достиг дна, спал в парке и ел в бесплатных столовых. Анджело ставит свечу на стол и чиркает спичкой, чтобы её зажечь. – Так романтичнее, – говорит он. – Всё, что захочешь, за счёт заведения. Для тебя и твоего избранника. Джон улыбается мне, когда тот уходит. – Незавидный я избранник, мистер Холмс. Серьезно, я уже неделями ем только лапшу. – Прошу, зови меня Шерлок. Он вскидывает голову, оценивающе смотрит на меня. – Только если ты будешь звать меня Джон. – Разве ты не получаешь пенсию, Джон? Он смеётся. – В теории. Реальность такова, что меня как бы нет. – Я уверен, что у того, кто это тебе сказал, должно быть, очень плохое зрение. Я тебя ясно вижу. – Бывает, слышишь о таком, – продолжает он, – но никогда не думаешь, что это может случиться с тобой. А потом это случается. Я был в Афганистане, как ты верно подметил. Не знаю, как ты это сделал, но… Как бы то ни было, я был ранен, несколько дней пролежал в коме, чуть не умер. На самом деле, меня объявили умершим. Когда ошибка была замечена, кто-то дал задний ход, чтобы исправить её, поставил галочку, что я жив, и каким-то образом я превратился из мёртвого в несуществующего. Я был комиссован домой, но так и не получил свои чеки. Когда я позвонил, чтобы узнать, что произошло, мне сказали, что Джона Хэмиша Ватсона не существует, и что я совершаю мошенничество, называя себя этим именем. Это начинает обретать смысл. – Тогда ты позвонил в другое ведомство, и у них тоже не было о тебе никаких сведений. И в ещё одном, и ещё. – Вот именно. Я сказал им, что есть люди, которые могут за меня поручиться, но меня просто направили в следующую инстанцию. Это было похоже… на Кафку или что-то такое. Меня удалили. – А что насчет твоей сестры? – Как ты узнал?.. – Он улыбается. – Неважно, ты уже вычислил всё про мою хромоту, так что узнать, что у меня есть сестра, наверное, пара пустяков. Я пытался дозвониться до неё, но она сменила номер. Нового в списке не было. Что ж, прошли годы, и она, к тому же, сменила работу. У меня нет мобильного, поэтому мне приходится пользоваться телефоном-автоматом, который стоит денег. Я нахожусь в списке ожидания бесплатного адвоката. Я пытался дозвониться до людей, которых знал раньше, но номера меняются. Сегодня я пошёл в Бартс, чтобы посмотреть, есть ли у них доказательства того, что я проходил там медицинскую подготовку, и наткнулся на Стамфорда. Но у меня почти нет денег, и я даже не знаю, когда смогу заплатить тебе за аренду, так что, если ты не захочешь войти в долю с человеком-невидимкой… – Всё в порядке, – говорю я. – Мой брат может это уладить. – Он адвокат? Я улыбаюсь. – Он скажет тебе, что занимает незначительную должность в британском правительстве, но иной раз он сам и есть британское правительство, когда не слишком занят работой в МИ6 или в ЦРУ на внештатной основе. Он знает, как заставить человека исчезнуть; я уверен, что он сможет тебя вернуть. – Значит, волшебник. – Не льсти ему. Он невыносим. – Если он сделает так, чтобы власти признали моё существование, я готов потерпеть. Мы отправляемся домой на Бейкер-стрит. Джон заваривает чай, а я пытаюсь разложить весь свой хлам по коробкам, чтобы Джон не решил, что я неряха, и не съехал от меня. Как только мы наконец усаживаемся, он вздыхает и закрывает глаза. – Это очень дезориентирует, когда тебя так легко забывают. Стирают нажатием клавиши. Раз за разом мне говорили, что это невозможно, такого не может быть. Я начинал верить, что они правы. Я был призраком. Его чемодан стоит возле дивана. – Здесь только одна спальня, – говорю я. Он кивает. – Я заметил. – Джон. Тебе никогда не казалось, что ты уже знаком с человеком, которого встречаешь впервые. Прежде чем он успевает что-то сказать, в дверях появляется Лестрейд. Ещё одно самоубийство. На этот раз есть записка. Несколько дней спустя звонит Гарриет Ватсон. Когда я объясняю, что произошло с её братом, она злится. Я протягиваю ему телефон, и она кричит на него минут пять, пока он повторяет ей, что у него не было мобильного, он не знал её номера или адреса и что он был бы счастлив завалиться к ней на диван на несколько дней, если бы знал, где тот находится. Когда они оба заканчивают срывать друг на друге свои тревоги и огорчения, он возвращает телефон мне. – Сколько я вам должна? – спрашивает она. – Нисколько, – отвечаю. – Я его не нашёл. – Вы нашли, в каком-то смысле. И потратили время на поиски. Я согласилась заплатить вам, когда вы взялись за это дело. Итак, сколько? – Мне был нужен сосед по квартире, теперь он у меня есть. – Я не говорю ей, что в действительности я ничего не раскрыл. То, что случилось с Джоном Хэмишем Ватсоном, невозможно, но я не могу это отбросить. Я готов жить с этой тайной – и с человеком. Деньги не главное. – Просто оставайтесь с ним на связи. Вы ему не безразличны. – Хорошо, – говорит она, как будто уже знает. – Спасибо.

***

В последующие годы люди нас спрашивали, как мы познакомились и когда впервые поняли, что влюблены. Джон говорит, что понял это в Бартсе, когда услышал мой голос. Он говорит, у него сердце забилось сильнее, как будто он ждал меня всю свою жизнь. У него поэтическая натура. В любое время и в любом месте я бы узнал тебя, говорит он. Я обычно говорю, что это было в тот момент, когда я понял, что Джон застрелил таксиста. Тогда-то я и влюбился по уши. Позже, когда мы смеялись, поедая дим-сам; когда стояли в прихожей и целовались; когда той же ночью лежали в моей постели – я уже знал, что́ нашёл. Мы никогда не говорили о том чувстве дежавю, которое возникло у нас обоих при первой встрече, или о том, как мы сразу пошли нога в ногу, как будто шли вместе уже долгие годы. Я помню 1894-й, и думаю, он тоже помнит. Я вижу это по его реакции на некоторые вещи, он как будто на мгновение удивляется, выйдя на улицу и увидев проносящиеся мимо машины. Сложно поверить в путешествия во времени. Но всё же какая-то магия определённо здесь поработала. Мы оба испытали рефлекторную реакцию, когда впервые услышали имя Мориарти. Я совсем не собирался ехать в Швейцарию, чтобы упасть в водопад, но у Джона были очень дурные предчувствия по поводу этого человека. Он скрестил руки на груди, и лицо его приняло упрямое выражение, означавшее, что он меня никуда не отпустит, не в этот раз. По словам Джона, это мой недостаток – я люблю бросаться навстречу опасности. И я обещал больше так не делать, если только его не будет рядом. Я не потеряю тебя, сказал он. Я не отойду от тебя ни на шаг, пока с этим не будет покончено. Действительно, Мориарти, казалось, был полон решимости встретиться со мной с глазу на глаз. Всё могло бы закончиться очень плохо, если бы мы так и сделали. Однако с помощью Скотланд-Ярда мы в конце концов загнали паука в угол и выдернули из паутины. За свои преступления он отбывает пожизненное заключение, а Интерпол постепенно ликвидировал его синдикат, по частям. Интересное дело, блестящий преступник, но в конечном счёте не стоит того, чтобы из-за него умирать. Сейчас мы живём в Сассексе, ушли в отставку после долгих лет охоты на преступников. У нашего маленького коттеджа есть сад и пчелиные ульи на заднем дворе. Я настоял на них ещё до того, как мы его посмотрели. Когда мы нашли наш новый дом, в глазах Джона появилось знакомое мне выражение. Я испытывал то же самое, когда нашёл 221b. – Я был здесь раньше, – сказал он, когда мы стояли в саду. – Я сидел здесь, ждал кого-то. Ждал тебя. – Может, это был сон, – ответил я, заключая его в объятия. Иногда я думаю о том, другом Ватсоне. Я представляю, как однажды вечером он сидит дома один за своим столом. Он налил себе стакан портвейна и закурил сигару. По привычке он пишет в маленьком блокноте, полном анонимных любовных признаний. Он думает о своей потере, не понимая, как жить дальше без самого храброго и самого лучшего человека из всех, кого он знал. Человека, которого всегда любил. Он закрывает глаза и представляет себе это странное лицо, эти поразительные черты. Ты сказал, что я найду тебя, – шепчет он. Что мы найдём друг друга. Теперь я жду. Вернись ко мне, любовь моя. И вот я там, живой и настоящий, обнимаю своего Ватсона. – Дорогой мой, – говорю я ему, – я должен вам тысячу извинений. Он плачет. – Это правда вы? Возможно ли такое? – Идёмте со мной, дорогой Ватсон. – Я беру его руку в свою. – Куда мы направляемся, Холмс? – В мир, где мы будем чувствовать себя как дома, где такие, как мы, не скрывают, кто они есть, но свободно любят и любимы. Здесь мы – люди не своего времени. Я пришёл забрать вас туда. Он колеблется. – Я не знаю. Я не уверен, что буду как дома в том мире. – Позволю себе не согласиться, друг мой, – успокаиваю я его. – Пора. Я буду ждать вас там. Больница Святого Варфоломея, двадцать девятое января. Вы придёте? Он улыбается. – Когда скажете и куда скажете. У меня больше не было путешествий во времени. Мои собственные предположения о том, что свело нас вместе, в лучшем случае невероятны. Я поискал Шерлока Холмса, просто чтобы узнать, правда ли он жил по адресу Бейкер-стрит, 221b в 1890-х. Его никогда не существовало; и Джон Х. Ватсон никогда не жил там. У моего Джона действительно есть прапрадедушка, в честь которого он назван, но тот благополучно похоронен на кладбище в Нортумберленде. Но иногда я вспоминаю, как сошёл с поезда на станции Бейкер-стрит, как пробирался сквозь туман к 221b, и я интуитивно знаю, как знал всегда, я человек вне времени.