Его глазами

      Армин не хотел становиться командором разведкорпуса, как не хотел влюбляться в Энни Леонхарт. Стоит ли говорить о том, что у него был выбор? Поставили перед фактом на колени, связали по рукам и ногам, обозвав это долгом. Сначала сила титана и, как бонус, багаж неозвученных чувств Бертольда к Энни, после — поголовная смерть товарищей, ответственность перед миром и упокоенными душами, отдавшими жизнь за благое дело. И как только нервы не сдали? Ночные кошмары не в счет.       Тонкие пальцы щелкают перед глазами, оглушая на миг. Армин выныривает из собственных мыслей и встречается взглядом с глазами Энни — холодными льдинками, подернутыми серой дымкой тумана. Он мог бы назвать их красивыми, особенно в обрамлении пушистых ресниц, только не уверен, кому эти мысли принадлежат. Энни молча протягивает ему заполненные отчеты и отходит в другой конец кабинета, чтобы заварить чай. Армин провожает ее задумчивым взглядом, кладет бумажки на стол, даже не взглянув на них.       Энни всегда выделялась, особенно, когда они были еще юными кадетами, только избравшими свой нелегкий путь. Она была сильной, ловкой и скрытной. Пожалуй, именно этот факт заставлял Армина обращать на нее внимание, не больше положенного, конечно. В какой-то степени он даже восхищался этой девчонкой и совсем немного завидовал, самую малость. Он, в отличие от нее, не был хорошим бойцом.       Энни ставит перед ним большую чашку ароматного чая и садится напротив, откидываясь на спинку стула. На ней белоснежная рубашка, расстегнутая на три верхние пуговицы так, что острые ключицы беззастенчиво выглядывают наружу, привлекая внимание. Армин заостряет на них изучающий взгляд и тянется за керамической чашкой, пока в голове мельтешат обрывки чужих непрошенных воспоминаний.       Столовая кадетского корпуса. Жаркие споры Эрена и Жана возле самого уха, запах овощного рагу и одинокая фигура за соседним столом. Длинные тонкие пальцы обхватившие ворот рубашки, ленивое движение вперед-назад, едва заметные капельки пота, стекающие по шее к ямочке между ключицами.       Армин зажмуривается, обжигаясь горячим напитком, сжимает руку под столом, впиваясь короткими ногтями в ладонь. Энни смотрит насмешливо, будто знает, что творится в его голове и сердце, встает со стула и подходит к нему, садится на край стола, касаясь ногой его бедра.       — Кто-то может зайти, — сдавленно произносит он.       — Уже полночь, — безразлично отвечает Энни и расстегивает еще три пуговицы.       Во рту пересыхает. Ее движения — лениво-грациозные, он заметил это давно, еще во время спаррингов, когда девушка с легкостью укладывала на лопатки соперников в несколько раз больше ее самой. Бертольд не замечал.       Рубашка скомкано падает на пол, а рука Армина скользит по бедру к талии, сжимает теплую кожу с россыпью мелких шрамов, но от этого не менее нежную. Вторая рука расстегивает замок на ее юбке, нарочито медленно тянет вниз.       Впервые Энни явилась к нему посреди ночи на корабле и молча легла рядом на узкую койку, сухо поблагодарив за то, что он не дал ей сойти с ума, пока она была заточена в кристалле. Армин так и не нашел смелости признаться, что сам не знает, на кой черт каждый раз приходил к ней, словно загипнотизированный. Факт оставался фактом, как и учащенное сердцебиение рядом с ней. Энни была теплой и маленькой, разбитой настолько, словно это она лопнула на миллион осколков, а не холодная льдышка.       Армин ведет носом по ее шее, вдыхая сладкий запах духов с нотками свежести. Энни снимает с него пиджак, дышит тяжелее, когда его рука сжимает ее грудь — совсем ласково. Армин целует за ухом, зажмуривает глаза и не понимает, в какой момент желание касаться ее стало таким необходимым?       Может в тот момент в темном переулке, когда ему отчаянно хотелось вцепиться дрожащими пальцами в ее плечи и хорошенько встряхнуть, убедиться, что он ошибся, и женская особь это кто-то другой? Или той прохладной ночью на корабле, когда она жалась к нему во сне, а внутри все переворачивалось и переворачивалось от иррациональности происходящего?       Ее губы — мягкие, податливые, поцелуи всегда мокрые, головокружительные. Армин прижимает ее ближе к себе, невесомо скользит пальцами по ее телу, будто изучая ее изгибы впервые. Он всегда с ней нежен и осторожен, ему не хочется причинять ей боль.       — Ты красивая, — шепчет почти беззвучно, пропуская сквозь пальцы шелковистые прядки волос.       Армин не боится делать комплименты, он больше не тот застенчивый мальчишка, каким остался Бертольд в его памяти. Армин покрывает поцелуями ее грудь, скользит мокрым языком по торчащим нежно-розовым соскам. Энни сдавленно дышит, зарываясь пальцами в его коротко-стриженные волосы, скрещивает ноги за его спиной, чуть откидываясь назад.       Энни было сложно обнажать душу. Бертольду было сложно признаться в чувствах. Армину не было сложно залезть в ее сердце.       Тихий стон сорвался с ее губ, когда Армин медленно вошел в нее, уткнувшись носом в шею. Ее руки, поглаживающие спину, обжигали кожу до пестрых пятен перед глазами. Деревянный стол протяжно скрипел от каждого движения, принесенные Энни отчеты упали и рассыпались на полу. Армин хотел Энни — хотел всю, начиная душой и заканчивая телом. Хотел с тех пор, как впервые увидел пустоту ее безразлично-красивых глаз. Хотел разгадать ее, хотел узнать лучше, хотел увидеть ее настоящую.       Армин сжимает ее руку в своей, целует костяшки и переплетает пальцы, как переплетает чувства Бертольда со своими. Энни притягивает его для жаркого поцелуя, стонет прямо в губы, извиваясь в его объятиях с каждым толчком. Мир застывает для них, сужается до размеров одного темного кабинета.       — А-армин, — она почти умоляет, раскрываясь в его руках, краснеет от собственной слабости. И ему это нравится. Нравится видеть такую Энни.       И какая разница, как появились эти чувства, когда два искалеченных сердца бьются так сладко в унисон?       Армин не собирался влюбляться в Энни.       Армин не знал, что…       … не влюбиться в Энни было нельзя.