Мы справимся

      Дышать нечем. Мало того что душно из-за слишком сильного отопления, так ещё и накурено. Это ладно тётя Зина рыбу не готовила, а то воняло бы на весь подъезд. Отвратительно, конечно.       — Мы справимся, Юр.       У Юры трясутся руки. Не то от нахлынувшего кашля, не то от эмоций. Из-за первого они, руки, делают это многим чаще, но второе на данный момент более вероятно.       Челябинск заебался. Откровенно от всего. Однако он хоть выпилится, но в жизни не даст солёным дорожкам потечь по щекам. Он будет кричать, будет рвать и метать, будет молчать, будет закусывать губу до крови и бить по столу, но не заплачет. Строит из себя терпилу.       — Ты заебал твердить "мы", будто мы в отношениях! Ты — ёбаный центр федерального округа, город с одними из лучших институтов в стране, красивый и облагороженный! А я, один хер, — скоро превращусь в Чернобыль на минималках.       На это и хватило лёгких — их остатков — у Челябинска.       Костя не знал, что сказать. Хотелось хлопнуть дверью, но на кухне у брюнета были только бренчащие верёвочки с бусинами. А стол жалко. У него и так ножка шатается, а кружку уронить не хочется. И бутылку пустую. И тарелку с конфетами, они вкусные. И ещё одну бутылку. В общем, кому-то это всё надо будет потом убирать, а, зная Челябинск, он и повесит это на того, кто разбил. Собственно, в жесте разочарования Костя только поднял обе руки и пошёл к проёму, где, по-хорошему, должна была быть дверь.       — Иди-иди, Кать, обиделись они!       Екатеринбург обернулся и посмотрел томяще. Челябинск этого замечать не хотел и достал очередную сигарету. Снова. На этот раз Костя не выдержал.       — "Костя, у меня выбросы радиации под боком!" А не ты ли довёл ту АЭС до плачевного состояния? — Екатеринбург звучал громко и грозно. — "Костя, у меня с воздухом проблемы!" Понаоткрывал кучу заводов хер пойми для чего. — Шаги старшего направлялись в сторону брюнета. — "Кать, Серёга со мной вообще общаться не хочет!" Сказал Магнитке, что пусть разбирается сам со своим комбинатом.       Юра стоял в ступоре и как котёнок вжимал голову в плечи под напором Екатеринбурга, будто сворачиваясь в клубок. Последний рывком взял пачку сигарет с разделочного стола и кинул на пол, носком ботинка прокрутил их на старом линолеуме.       — Да ты сам себя вот этим вот, — он выхватил табачную палочку из пальцев брюнета, — доводишь! А потом все вокруг виноваты, ишь какой!       — Ну уж извините, что на меня денег столица не выделяет!       Это был не аргумент. Это была попытка что-то выкрикнуть. Попытка дотянуться. Показать, что что-то сейчас значит. Но на данный момент говорит Екатеринбург.       Уралов злился редко. Настолько редко, что пугал этим всех. Особенно Челябинск. Потому что на Юру тот не злился и вовсе. Сейчас его взгляд был пронзающим, его голос суровым, его кулаки сжаты, а его глаза нахмурены. Обычно Екатеринбург смотрел на Челябинск по-другому. Ласково, с заботой. В этих глазах забота тоже была, наверное.       — Да не в этом дело, как ты не понимаешь?!       Похоже, Екатеринбургу всё-таки придётся убираться. Несчастный стол отжил своё, и, после сильного стука, ножка окончательно слетела с книги Толстого. И нифига он не столп литературы, если даже стол подержать не может.       — Развалил город, а винит других! На себя сначала посмотри, дурень! О нём беспокоятся, его холят и хотя бы стараются лелеять! Да ему и похуй, у него с экологией, видите ли, проблемы! — Костя кричал и вскидывал руки. Челябинск шокировано смотрел. — "мы не в отношениях, Кать!" Да я у тебя бываю чаще твоих детей! Да если бы не я, ты бы сдох две недели назад, когда даже до телефона доползти не мог из-за кашля с кровью! — Костя рукой показал на выход из кухни. Юра постепенно понимал, к чему тот клонит. — "ты задолбал, Кость."       Екатеринбург пошёл в сторону двери из квартиры. Брюнет, осознав через секунд только десять, пошёл за ним с тихими "стой, стой, стой." Слишком тихими, чтобы остановить. Уралов очень резко рылся в кармане своей куртки, чтобы потом осознать, что ключи на полке. Он швырнул их в Юру со всей дури. Попал по солнечному сплетению и заставил кашлять снова. В этот раз внимания не обратил. И слёз у согнувшегося Челябинска тоже не заметил.       — Забирай тогда комплект ключей!       — Нет...       — Скорую вызывай себе сам!       — Не надо...       Челябинск упал на колени. Скорее всего, в результате точечного попадания по горячей точке, но как факт. Челябинск наконец-то понял, что теряет. Екатеринбург смотрел на него и кричал дальше.       — Убирайся сам! Готовь себе еду сам, но ты скорее сдохнешь быстрее, потому что задохнёшься без рабочей вытяжки! Чини её себе, кстати, тоже сам!       — Прекрати, пожалуйста. Прости.       На самом деле, голос Юры был очень неудачно тихим сейчас. Из-за наворачивавшихся слёз, из-за дичайшей обиды на себя, из-за стыда и слишком громкого голоса Екатеринбурга.       — Значит, как гадости кричать, так это мы можем! А сейчас: "о ужас, кого же мне ещё покрывать грязью, на кого мне срываться. Ведь ко мне кроме Кати никто не приходит, я одинок как дерево в поле! А Костя меня любит, а мне на это похуй!"       Костя правда не слышал, что говорит Юра. Однако последний слышал всё. И сжималось у него в груди всё от осознания того, что все слова Уралова правдивы. И слишком жестки для, оказывается, слабого, сердца Челябинска. Екатеринбург собрался открывать дверь и уже надел куртку.       — Нет, пожалуйста, не уходи нет, нет, нет! Не надо, пожалуйста, прекрати, останься, прошу тебя! Прости меня, пожалуйста, Костя, прости, пожалуйста!       Юра схватил старшего за подол куртки, и наконец-то Костя услышал. Услышал плач брюнета, услышал его кашель, услышал его, пусть и не такие громкие, но уже и не тихие, слова, увидел его слёзы впервые(!) за очень долгие годы знакомства. И пелену гнева что-то сняло. Сейчас Челябинск был беззащитным, отчаянным и напуганным. Таким его никто не видел никогда.       — Прости меня, пожалуйста, Костя, я идиот. Я ёбаный идиот, я не достоин никого вообще, даже самого себя, но не уходи, пожалуйста, Костя, я тебя очень прошу.       Костя так и не открыл дверь и присел рядом с Юрой. Тот, продолжая плакать и кашлять, дальше извинялся. Екатеринбург посмотрел всё ещё серьёзным взглядом ему в глаза и пошёл за стаканом воды. Протянул ёмкость Юре.       — Воды попей. — голос тоже оставался серьёзным. Челябинск послушно взял стакан и немного отпил. Горло от кашля жгло, но наверное, не только от него. — И тяжело же с тобой.       На самом деле, настоящим терпилой в их дуэте можно было назвать только Екатеринбург. Он выдохнул и снова сел на пол.       — У нас в округе и стране пиздец происходит. У меня чуть ли не через день собрания. У меня ещё и моя область и город.       Только сейчас Челябинск заметил действительно большие синяки под глазами у Кости. Кстати говоря, Юра почти никогда не рассматривал его. Оказывается, тот ещё и похудел довольно сильно.       — И у меня ты. Я прихожу к тебе каждый день и ты этого не замечаешь. Не замечаешь, что в доме не становится грязнее, не замечаешь приготовленную еду, не замечаешь, что лампочки ты не менял ни разу за последний период. Ты не выходишь из дома и не замечаешь ничего.       И Челябинск понимает, насколько он тупой. Понимает, что его проблемы мизерные и понимает, что он — неблагодарная скотина, каковым он называл Серёжу. В итоге роли поменялись, и всё встало на свои места.       — Я засыпаю и просыпаюсь каждую ночь, если сплю, с мыслью о том, что "хоть бы ты ещё дышал", потому что тебя уже давным-давно пора отправить по всем врачам, посадить на ИВЛ, запретить тебе доступ к сигаретам и заводам. Я говорю тебе, что справимся Мы, потому что я тоже жить немного хочу. Остатки желания есть, да, не так как у тебя. И мне до безумия обидно, когда ты обесцениваешь эти слова. Юр, мы оба уставшие и заёбаные. Не нужно думать, что весь мир против тебя. Ему не до ужасного Челябинска, поверь. Эгоист хренов.