Холод прошлого, тепло настоящего

Холодно. Больно. Холод уже проник внутрь, просочился сквозь рану, заменяя собой кровь. Крови всё меньше, холода больше. Хочется сжаться, свернуться в клубок, прижать к животу ладони в наивной, почти детской надежде, что это чем-то поможет, позволит ему выжить. Почти — потому что дети нередко умнее взрослых и лучше знают, как устроен этот мир. Потом они вырастают, забывают открывшиеся им тайны — и начинают верить в то, что прижатые к ране ладони могут удержать утекающую из тела жизнь, не пустить в тело холод. Исцелить холод в душе. Холодно, как холодно… — Нет, ну ты глянь! Когда он пришёл, ты не знаешь? — негромкий голос всё же полон возмущения, человек едва сдерживается, чтобы не говорить громче. Но сдерживается. Рядом вздыхают. Слегка виновато. — Часа в три ночи, я уже не стал тебя будить. И так повадился засыпать за рабочим столом с этим проектом. — Дурак, — беззлобно, впрочем, упрекает первый голос. — Ты же знаешь, как это важно. Помоги-ка мне. Игорь вздрагивает, дёргается, спросонья пытается вырваться… и, лишь получив увесистый подзатыльник, просыпается достаточно, чтобы понять, кто его держит. Сергей смотрит на него с тревогой. Лёгкий плед, рыжий и пушистый, падает с плеч. Сон отступает медленно, неохотно отпускает жертву из когтей царство кошмаров. Не поезд — пентхаус в здании «Вместе». Не по-зимнему ледяной ветер, бросающий в лицо горстями снежную пыль — лёгкий сквозняк, залетевший в приоткрытое на ночь окно. Не тело наставника рядом — а живой создатель той самой соцсети. Со стороны окна доносится стук и щелчок — окно закрыто. Через мгновение рядом присаживается Олег, заботливо обнимает за плечи. — Пойдём, Игорь, — негромко ворчит он, и от его грубоватого, низкого голоса холод внутри — будто сон не был сном в полной мере — уступает место теплу. Когда Серёжа мягко целует в висок, холод отступает совсем. — Что на этот раз? — интересуется Серый, когда они — все трое — забираются на большую кровать, закапываются под одеяла. Одеял на кровати много — Разумовский редкий мерзляк. Игорь — не очень, но сейчас, после этого сна, ему кажется, что он действительно побывал в том моменте своего не слишком весёлого прошлого: лежал на крыше поезда, терял много крови и замерзал на лютом ветру. Игорь вздрагивает и ёжится даже теперь, окутанный одеялами и заботой. Вздыхает, ощутив чужие пальцы у себя в волосах: Серёжа ласкает, аккуратно почёсывает, гладит. Олег придвигается, мягко целует в лоб. Игорь вздыхает: — Поезд. Снова проклятый поезд тридцать первого декабря... — «Санкт-Петербург — Хельсинки», — подхватывает Олег. — Прости. Нужно было тебя сразу разбудить и в кровать отвести. — Да я сам виноват. Дойти до спальни не смог... — ...и убрякался прямо на пороге, как псина какая-то, — возмущается Разумовский. — А я что, не псина уже? — фыркает Игорь, пытаясь разрядить обстановку и напоминая, как Серый всегда называл полицейских. Пусть Игоря и уволили ещё тогда, после случая в казино. — Псина, — сообщает Олег. — Но уже чейная, которая вместе с хозяином спит. — Так! — спохватывается Серый, пока не начали выяснять, кто кому хозяин и есть ли в принципе хозяева в их отношениях. — Марго, сколько времени? — Пять утра, Сергей, — мелодично отзывается ассистент. — Вот! — Сергей поднимает палец. — Так что немедленно спать! Олеж, таблетки мои у тебя? — Не надо... этот сон не приходит дважды в одну ночь, — Игорю становится стыдно: Разумовского мучают кошмары похлеще, только таблетки купируют жуткие приступы, и то не всегда. Его флешбек — так, семечки... но Сергей умеет настоять на своём. Таблетка, даже не целая — слишком мощное средство. Хватает и половинки, чтобы разум окутало подобие того одеяла, что не без помощи Серёжи с Олегом окутало тело. Игорь сопит, носом утыкается в чьё-то плечо. Чьё — не так уж и важно сейчас. Сейчас рядом с ним только близкие, по-настоящему близкие люди. Их присутствие рядом, их забота и даже — в это Игорь, по правде, до сих пор боится поверить — любовь, дарят тепло, перед которым холод прошлого отступает. Может быть, навсегда.